Англичанка сѣла.
— Ну и это пріятно, что я съ братомъ моимъ не могу говорить одна, что когда папочка былъ боленъ, я долгое время о томъ не знала, а когда, наконецъ, узнала, не могла поѣхать къ нему и раздѣлить заботы и тревогу семейства, моего семейства! Да и тебя я вижу только въ воскресенье, въ назначенный часъ и ни одной минуты больше чѣмъ приказано. О я знаю, тетушка хотѣла бы вырвать изъ моего сердца всѣхъ васъ и успѣла въ противномъ. Любовь моя къ вамъ выросла и захватила все мое сердце. А ты говоришь: откажется!
Митя былъ тронутъ.
— Ты забываешь, сказалъ онъ, — что въ двадцать одинъ годъ ты совершеннолѣтняя и тогда…
— До тѣхъ поръ я должна ждать четыре года. И кто мнѣ сказалъ, что въ эти четыре года всѣ будутъ живы да и я сама буду ли жива. Нѣтъ, четыре года это вѣчность.
— Ну положимъ это много лѣтъ, сказалъ Митя ласково, — я согласенъ помириться пока на половинѣ. Тебѣ минуло семнадцать лѣтъ, ты дѣвочка и твое образованіе не кончено.
— Какъ будто я хочу уходить на волю, какъ будто я не хочу учиться. Я хочу только жить у папочки и повиноваться ему и Машѣ во всемъ.
— Дослушай, Анюта, не прерывай меня. Обѣщай мнѣ, я прошу тебя, обождать. Учись всю зиму, обдумай со всѣхъ сторонъ свое намѣреніе, поговори, посовѣтуйся…
— Съ кѣмъ? сказала Анюта, — у меня во всемъ Божіемъ мірѣ нѣтъ ни единаго друга, почти нѣтъ знакомыхъ. Есть папочка и Маша; къ нимъ я стремлюсь, а мнѣ говорятъ: онъ откажется отъ меня.
— Ну, время покажетъ, проживи эту зиму, а когда тебѣ стукнетъ восемнадцать лѣтъ, тогда поговори съ тетками и съ моимъ отцомъ.