— Но, Анюта…
— Ни слова, Митя. Я пишу отцу, доставь это письмо. Я требую.
— Пожалуй, я доставлю, но предугадываю отвѣтъ, знаю его навѣрное.
— Увидимъ, сказала Анюта. — Если онъ будетъ такой, какъ ты говоришь, чему я не вѣрю, я приму свои мѣры.
— Какія?
— Если отецъ отъ меня откажется, сказала Анюта съ особымъ удареніемь на словѣ отец, — то мнѣ не будетъ причины увѣдомлять тебя о судьбѣ моей. Вы меня оттолкнете и тогда…
— Оттолкнемъ! воскликнулъ Митя, — какое выраженіе! мы только откажемся жить на твои деньги…
— Ни слова больше, не оскорбляй меня, сказала запальчиво Анюта; — кажется ты забылъ, что одно лицо изъ нашего семейства уже скончалось не видавъ меня, а мнѣ не забыть этого. Впрочемъ довольно; доставь письмо, я только этого прошу и требую отъ тебя.
* * *
Папочка, нѣсколько постарѣвшій съ тѣхъ поръ, какъ разстался съ Анютой, но еще бодрый и моложавый, сидѣлъ за круглымъ столомъ въ своей свѣтленькой и чистенькой столовой. Весеннее солнце проникало въ нее и сквозь пышные кусты гераніума, желтофiоли и плюща обвивавшаго окна рисовало на чистомъ еловомъ полу затѣйливые узоры и дрожало и играло на немъ темными и яркими пятнами. Рядомъ съ папочкой сидѣла Маша, уже трицатипятилѣтняя женщина, румяная, полная, въ глубокомъ траурѣ, съ креповымъ чернымъ чепцомъ на пышной каштановой косѣ. Вмѣсто нея разливала чай высокая черноволосая, не дурная собою, спокойная и разумная Агаша. Она давно уже сдѣлалась правою рукой Маши, помогала ей по хозяйству и давала уроки Лизѣ, красивой тринадцатилѣтней дѣвочкѣ, высокой, худой, чрезвычайно рѣзвой и живой. Бѣлокурая, голубоглазая, съ тонкими чертами лица, семнадцатилѣтняя Лида слыла въ городѣ писаною красавицей; по бѣлизнѣ ея кожи и нѣжному румянцу лица ей не было соперницъ. Тутъ же сидѣлъ и Ваня, который долженъ былъ сдавать послѣдніе экзамены въ гимназіи и поступить въ Московский Университетъ; и онъ былъ очень красивъ, походилъ на сестру свою Лидію и бѣлокурыми волосами, и голубыми глазами, но въ глазахъ его свѣтился умъ и огонь, которыхъ лишена была Лида. Маша утратила свою веселость, и глубокій трауръ оттѣнялъ еще больше блѣдность ея лица; въ голосѣ ея звучали все тѣ же ей всегда присущія ноты задушевности и доброты.