— Другъ мой, сказала Маша, — наши разговоры ничего не рѣшаютъ. Ты долженъ самъ рѣшить, рѣшить одинъ, а мы покоримся тому, что ты скажешь.
— Мудрено, Маша. Отказать Анютѣ, видитъ Богъ, не могу, а согласиться боюсь. Страшно, не потому, что скажутъ, а потому что отвѣтственность большая.
— Да, большая, но и оттолкнуть ее большая отвѣтственность, даже грѣхъ большой, сказала Маша. — Если она попадетъ въ дурное семейство или даже положимъ и въ хорошее, но слишкомъ свѣтское, она можетъ искать выхода въ раннемъ замужствѣ. При ея богатствѣ и молодости это опасно. И въ послѣдствіи кого она будетъ въ правѣ упрекнуть за неудавшуюся жизнь: тѣхъ, кто ее оттолкнулъ. И сами себя мы упрекнемъ, если она будетъ несчастна!
— Я вижу, Маша, ты, какъ и я, въ глубинѣ души стоишь на сторонѣ Анюты, но тутъ есть еще вопросъ. Мое жалованье составляетъ половину нашихъ доходовъ. Чтобы жить съ Анютой я долженъ подать въ отставку. Что же станется съ моею семьей? я не могу жить въ ея домѣ, завися отъ нея и на ея деньги даже и въ томъ случаѣ, если мы поладимъ съ ней и если она не скоро выйдетъ замужъ.
Маша задумалась, и думала долго, наконецъ сказала:
— Нельзя ли тебѣ взять отпускъ на четыре мѣсяца; я полагаю, тебѣ дадутъ его. На моей памяти ты никогда не просилъ отпуска болѣе чѣмъ на четыре недѣли и то одинъ разъ, послѣ болѣзни, чтобы поѣхать въ деревню.
— Мнѣ дадутъ отпускъ, это несомнѣнно, сказалъ Долинскій.
— Въ такомъ случаѣ мы проживемъ съ Анютой четыре мѣсяца; увидимъ какъ пойдетъ жизнь наша съ нею: нескладно, воротимся сюда, а согласно — останемся съ нею, и она сама найдетъ тебѣ мѣсто въ Москвѣ. Такимъ образомъ мы будемъ имѣть счастіе жить и съ ней и съ обоими сыновьями.
— Въ Москву! закричала неистово Лиза, давно уже метавшаяся на стулѣ отъ волненія.
— Молчи, сказала ей строго Агаша.