— У меня дочь вдова и внуки. Одинъ внукъ хромой и хилый. Прибери его, княжна моя, а другихъ прикажи въ ученье раздать. Они жили тутъ безъ призора, болтались и сердце мое болѣло глядя на нихъ. А достатка у меня не было. Сама я жила до сихъ поръ трудами рукъ моихъ.
— Не безпокойтесь, сказала Анюта, — я даю слово, внуковъ вашихъ опредѣлю въ ученье, а больнаго пристрою.
— Княжна, вы прикажете, да приказанія вашего, быть-можетъ, не исполнять, а вы ужь сами. Позвольте внукамъ моимъ являться къ вамъ, когда вы будете въ городѣ, а больнаго потрудитесь, повидайте когда пріѣдете опять въ Спасское. Я умру спокойно, если буду знать, что они пристроены. А то что же? Дочь моя по хозяйству и стряпаетъ и моетъ, а дѣти безъ призора…
— Будьте покойны, все сама сдѣлаю, во все войду, всѣхъ пристрою. Я ужь послала за докторомъ — не надо ли вамъ чего-нибудь?
— Нѣтъ, благодарю покорно, ничего не надо. Чаю Ульяна мнѣ прислала, да у меня никакого ни къ чему вкуса нѣтъ.
Анюта сидѣла у изголовья закрывшей глава умирающей, которая лежала въ забытьи, и всматривалась въ темь чулана. Въ углу стоялъ старый сундукъ, потолокъ и полъ покосились.
«Тутъ вѣрно зимой холодно», подумала она и видя что больная уснула, встала. При ея движеніи она открыла глаза.
— Еще милость. Дай ручку.
Анюта дала руку; умирающая, къ великому смущенію ея, поднесла ее къ губамъ и поцѣловала.
— Ты обѣщала, обѣщала, прошептала она.