Долинскій пріѣхалъ къ обѣду въ черномъ отчасти старомодномъ фракѣ, былъ церемонно вѣжливъ и хотя держалъ себя съ большимъ чувствомъ достоинства, но было замѣтно, что ему не ловко и онъ не знаетъ о чемъ говорить. Разговоръ совсѣмъ не вязался. Притомъ онъ былъ опечаленъ предстоящею ему съ Анютой разлукой и отъ этого сдѣлался молчаливѣе. Больная обманулась въ своихъ ожиданіяхъ и объявила вечеромъ, что онъ скучный, хотя несомнѣнно очень добрый.
Когда обѣдъ кончился къ удовольствію всѣхъ, кромѣ Анюты, которой глаза впились въ папочку, и не отрывались отъ него, онъ выпилъ чашку кофе и всталъ.
— Куда же вы спѣшите, сказала Александра Петровна вѣжливо.
— Я сейчасъ уѣзжаю. Меня тянетъ поскорѣе домой. Въ гостиницѣ я проскучалъ цѣлое утро. Я привыкъ къ большой семьѣ.
— Не смѣю васъ удерживать, сказала хозяйка вѣжливо.
Онъ простился съ нею и подошелъ къ Варварѣ Петровнѣ.
— Анюта, сказалъ онъ ей, — не понимаетъ по-нѣмецки, но вы вѣрно говорите на этомъ языкѣ.
— Конечно, сказала удивляясь Варвара Петровна.
— Такъ позвольте мнѣ сказать вамъ нѣсколько словъ началъ онъ по-нѣмецки. Я немного забылъ, но объясниться могу, и вы извините за ошибки. Я о ней хочу молвить два слова. Она добра и чрезвычайно привязчива. Сердце горячее, но вспыльчива и съ характеромъ. У насъ ее баловали, ей уступали и я, и дѣти, и жена моя, потому сирота, круглая сирота.
— Но вѣдь этимъ вы дѣлали ей вредъ.