— Конечно, но позвольте. Вы ее содержали шесть лѣтъ, и объ этомъ я не говорю но послѣднія затраты.
— Оставьте, прошу васъ, сказалъ Долинскій рѣшительно. — Повторяю, я считаю ее дочерью. Онъ поклонился Варварѣ Петровнѣ еще разъ, показывая, что не желаетъ продолжать этого разговора, затѣмъ обнялъ и прижалъ Анюту къ себѣ, расцѣловалъ и перекрестилъ. Варвара Петровна оставила его съ нею наединѣ.
— Тетки твои, сказалъ онъ Анютѣ растроганнымъ голосомъ, — почтенныя, а больная очень добрая. Если тебѣ придется горевать, ищи утѣшенія у ней. Обуздай себя, здѣсь не у насъ, здѣсь своевольничать нельзя. Помни это. Прошу тебя, будь послушна.
Анюта горько плакала. Лидія по приказанію сестеръ вошла и ласково оторвала Анюту отъ дяди и увела ее къ сестрѣ Александрѣ Петровнѣ и вдвоемъ онѣ цѣловали, развлекали и угощали Анюту всякими лакомствами, но Анюта не была ребенокъ и ее нельзя было утѣшить конфетами.
— Сестрица, такъ нельзя, сказала наконецъ Варвара Петровна, безпокойно слѣдившая за этою сценой. — Ты будешь опять нездорова. Я не могу допустить чтобы изъ-за слезъ дитяти ты опять провела безсонную ночь. Позволь мнѣ отослать Анну на верхъ къ ея нянькѣ. Она займетъ ее лучше чѣмъ ты.
Александра Петровна не хотѣла согласиться, но Варвара Петровна настояла на своемъ. Анюту вручили Катеринѣ Андреевнѣ. Она увела ее на верхъ.
Черезъ три дня переѣхала въ домъ Богуславовыхъ гувернантка, Англичанка, миссъ Джемсъ. Это была высокая, угловатая, съ длинными ногами, руками, зубами, съ длинною таліей, съ длинною шеей дѣвица лѣтъ тридцати пяти, съ умнымъ лицомъ, но холоднымъ выраженіемъ. Она держалась прямо, говорила твердо, ходила-шагала, какъ-то рѣшительно. Добрыхъ часа два совѣщалась она съ Варварой Петровной сидя въ ея кабинетѣ и вышла оттуда съ большою бумагой въ рукѣ, точно будто несла громадныхъ размѣровъ рецептъ. То было росписаніе дня Анюты съ первой минуты, какъ она встанетъ, до той когда ляжетъ въ постель. Она должна была аккуратно быть одѣтою въ восемь часовъ утра и быть въ постели ровно въ девять часовъ вечера. Не только часы ученія, рукодѣлія, но и самыя игры были обозначены. И вотъ Анютѣ, привыкшей къ волѣ, къ движенію, къ воздуху, къ занятіямъ и чтенію когда придется и когда вздумается, пришлось неуклонно и безпрекословно подчиниться крайне методическому порядку. Тяжко показалось Анютѣ, въ этой строгой и тѣсной рамкѣ. Ученіе началось серьезное. Кромѣ миссъ Джемсъ къ ней ходили учителя и училась Анюта охотно, но не всему съ одинаковымъ прилежаніемъ. Она терпѣть не могла учиться музыкѣ и по-нѣмецки, но когда она не знала урока, неумолимая въ исполненіи своего долга Англичанка заставляла ее учить урокъ не выходя изъ классной и до тѣхъ поръ, пока она его не выучивала. Дни Анюты проходили такъ похожіе одинъ на другой, что отличить ихъ было нельзя одинъ отъ другаго. Анюта возненавидѣла часы Англичанки на тонкой золотой цѣпочкѣ надѣтые на ея худую талію, заложенные за ея черный поясъ. Заговорится ли Анюта съ тетками, заиграется ли въ залѣ, зачитается ли Англичанка вынимаетъ часы, посмотритъ, молча заложить ихъ за поясъ, подождетъ немного и опять вынетъ, опять заложить за поясъ, и наконецъ посмотритъ, встанетъ и скажетъ:
— Anna! Come!
Часто случалось, что Анюта сердилась и вставала съ рѣзкою живостію и строптиво, молча уходила за своею гувернанткой, но случалось тоже, что Анюта ласкающимъ голосомъ говорила:
— Минуточку! сейчасъ!