— Ну вотъ, я и говорилъ, что ты путалъ…
— Надо было сказать: михъ.
— Д-да. Вотъ что! Надо-то михъ… Такъ, такъ… Ну это не важность. Михъ, михтъ, это все одно. Объ чемъ же вы говорили. Разсказывай.
И Акимъ Акимычъ, со свистомъ понюхавъ табачку изъ березовой тавлинки, присѣлъ на кровать къ племяннику.
Шепелевъ, зѣвая и ежась отъ холода, вкратцѣ разсказалъ все, видѣнное и слышанное по случаю пріѣзда голштинскаго офицера въ серебрянной мискѣ.
— Такъ! Такъ! задумчиво заключилъ разсказъ Квасовъ, которому нибудь изъ двухъ, да плохо будетъ.
— Кому?
— Одному изъ двухъ озорниковъ! важно проговорилъ Квасовъ. Либо Васькѣ Шванвичу, либо Гришкѣ Орлову.
— Почему жь, дядюшка, вы на нихъ думаете?
— Ты, Митрій, ничего не смыслишь! сказалъ Акимъ Акимычъ нѣжнѣе. Миска-то Шванвича либо господъ Орловыхъ! Порося ты!.. Слово «порося» было самое ласкательное на языкѣ Квасова.