Такъ звалъ онъ покойницу жену брата, которую очень любилъ; также звалъ одну крестницу. жившую теперь замужемъ въ Черниговѣ и такъ сталъ звать названаго племянника, уже когда полюбилъ его.
— Ты, порося, смѣкай! Откуда пріѣхалъ голштинецъ! Съ арамбовской дороги съ рейтарами. A нашъ Алеха туда на охоту вчера поѣхалъ съ братомъ.
— Да. Надо полагать, изъ Арамбова онъ прямо.
— Кострюлечка или миска-то? кухонная или какая?..
— Да. То ись я не знаю, она не простая! она серебряная!
— Серебряная! воскликнулъ Квасовъ. Серебряная!! не кухонная кастрюля?
— Нѣтъ, дорогая… французская, должно быть. Хорошая! только ужъ погажена.
— Сдавлена на головѣ, какъ слѣдуетъ, зеръ-гутъ.
— Да, зеръ-гутъ! разсмѣялся Шепелевъ. Даже лапочки эдакія подъ скулами загнуты, будто подвязушки.
— Ну, господа Орловы! Болѣ некому. Либо нашъ преображенецъ Алеханъ, либо тотъ цальмейстеръ Григорья. Вѣрно! оно точно, что Шванвичъ Васька тоже эдако колѣно отмочить можетъ, даже, пожалуй, всю кастрюльку эту въ трубку тебѣ совьетъ двумя ладошками; но у него, братецъ, изъ серебра… Квасовъ присвистнулъ. Не токмо кастрюль, а и рублевъ давно въ заводѣ нѣтъ. Да! A господа Орловы, особливо Григорья, любятъ эти разныя бездѣлухи заморскія. Ну, какъ бы изъ этого колѣна не вышло чего совсѣмъ слезнаго… Государь голштинца въ обиду не дастъ. Шалишь!