Он предпочитал возвратиться в Венецию и там ожидать ясной погоды, чтоб снова двинуться к Средиземному морю. Мехмед уверял, что после бури, которую они перенесли, будет недели две и более спокойствие на море, и за это время он брался доставить путешественников, по крайней мере, до берегов Греции. Скоро путешественники разделились почти пополам: охотников вернуться восвояси было все более и более.
Кончилось тем, что на корабль Гассана сел князь Иероним с Теофилой и целой свитой, человек до сорока. Все они, испытав нелюбезность адриатических волн, не только решились возвратиться на родину, но и бросить всякие предприятия на море и на суше.
Князь Карл готов был последовать примеру брата, если бы не боязнь показаться смешным в глазах польской эмиграции. Задумать предприятие, стать во главе огромного и важного политического движения – и вдруг испугаться морской качки, вернуться в Париж, чтобы сидеть без гроша денег, или же явиться в Варшаву, воспользоваться амнистией, просить прощения у короля Станислава и вымолить возврат всех своих литовских местностей – это было для Радзивилла невозможно. Он, знаменитый «Пане коханку», не мог сделаться насмешкой отечества. Хотя бы погибнуть в волнах моря или измучиться от качки, но надо было продолжать раз намеченный и решенный путь!
Алина, как все легкомысленные натуры, через день, ощутив под ногами твердую землю, снова была весела, посмелела, вновь мечтала. Ей даже казалось, что она преувеличивала опасность и болезнь. Здесь, на твердой земле, ей уже не казались страшны и качка, и волны, и рев бурь.
И если Карл Радзивилл решился продолжать путешествие из самолюбия, то принцесса решилась с легким сердцем.
Шенк, весело шутивший среди волн, был благоразумен на земле и помнил хорошо, что он вынес, а главное, в каком положении была Алина. Снова здесь, как когда-то в Венеции, как когда-то в Аугсбурге и, наконец, давно в Оберштейне, Шенк снова убеждал Алину бросить предприятие бессмысленное, наконец, опасное и, вернувшись, сделаться снова владетельной графиней Оберштейн, а то, пожалуй, и герцогиней Голштейн-Лимбургской.
Алина отвечала на это полушутя-полусерьезно:
– Смотрите, Шенк, опять поссоримся! Неужели мне бросить задачу всей моей жизни, мою блестящую будущность, счастье целого народа, которое, я знаю, я сумею сделать… Судьбу Польского королевства, которое я восстановлю в его прежних границах, – и все это ради чего же? – ради морской качки, головной боли, спазм?
– Да ведь вы умирали! – воскликнул Шенк.
– Пустяки, это я только говорила. От морской болезни не умирают.