— Она у нас стыдящихся не одобряет, — с своей стороны пояснил Иван Михайлыч.
— Не одобряете? но что же делать, если результат всей жизни выражается словами: довольно жить? — возразил я.
— Она таких результатов не признает. Не понимает, что для нас, старых надеждоносцев… если мы и к таким результатам приходим… и то уж заслуга… ха-ха!
Старик захохотал таким горьким и продолжительным хохотом, что Юлия Петровна встревожилась.
— Дедушка! оставьте этот разговор! он вас волнует! — обратилась она к нему.
— Мудрая, а не в силах понять, что у нас другого разговора не может быть! Ты говоришь: волнует, а я, напротив, утверждаю: развлекает, позволяет занимательно провести время… так ли, сосед?
— Не знаю, право…
— Нет, наверное. Вот, например, я говорю: как начиналось — и чем кончилось! Восклицание, кажется, не особенно мудрое, а между тем оно облегчает меня! И я очень рад, что есть человек, который меня поймет и вместе со мной постыдится… Так ведь?
Он взглянул мне в глаза и ласково потрепал рукой по коленке.
— Если бы я молчал — эта мысль глодала бы мои внутренности, шла бы за мной по пятам. А теперь, сделавши из нее составную часть causerie de société[146], я все равно что отнял у нее всякое значение. Оттого-то я и повторяю: ка̀к начиналось и чем кончилось… ха-ха!