Антонова. Что, батюшка, по-прежнему? Ты-то с чего свихнулся у нас, отец? Бумагу, что ли, из Питера вывез?
Примогенов. Да, благодетель, если уж у вас бумажка есть, так вы бы уж потрудились…
Мощиньский. А по мне, так хоть завтра: я свои меры принял! ( В сторону.) Завтра же, чем свет, всех к Прохладину!
Сергеев. Действительно, господа, у меня есть бумаги. Эй, Семен!
Входит лакей. Там, в кармане дорожного пальто, есть бумага: подай ее сюда!
Лакей уходит.
Антонова. Любопытно это; очень это любопытно.
Сергеев. Впрочем, господа, я должен вам наперед сказать, что с своей стороны я уж достаточно убежден, что без «этого» нельзя обойтись. В Петербурге все лучшие умы так думают. ( Решительно.) Для меня ясно, как день, что без вольного труда мы скоро должны будем сойти на степень второстепенной державы, следовательно, какое бы вы ни предприняли решение, я все-таки буду действовать согласно с моими убеждениями!
Лакей входит с бумагой, которую Постукин вырывает из рук его. Все, кроме женщин и Сергеева, бросаются к нему. Несколько времени по комнате раздается гул.
Антонова. Любопытно это! очень любопытно! Точно шмели! точно шмели! ( Судорожно смеется.)