— Вы разделите их пополам.
— Ах да, он отдаст мне Паолино!
— Нет, раз он именно его предпочитает.
— Это невозможно! Вальведр любит их равно, он никогда не отдаст детей!
— Однако ты имеешь те же права на них. Ты не совершила ничего такого, что закон мог бы покарать?
— Нет! Клянусь в том своими детьми и тобой. Но будет процесс, скандал вместо простой формальности, которая могла бы совершиться очень легко в случае обоюдного соглашения. Впрочем, я не знаю, не отдаст ли протестантский закон детей мужу. Я ничего не знаю, я никогда не осведомлялась. Мои принципы не позволяют мне принимать развод, и я никогда не думала, чтобы Вальведр дошел до этого!
— Но что же хочешь ты делать с твоими детьми? — сказал я ей, раздраженный этой материнской экзальтацией, пробуждавшейся в моем присутствии только для того, чтобы оскорбить меня. — Будь же искренна сама с собой, любишь ты только одного из них, старшего, и как раз он-то, по всяким законам, принадлежит отцу, если только нет нравственной опасности вверить его ему, а здесь об этом и речи не может быть. Да, наконец, о чем же заботиться? Ведь даже оставаясь женой Вальведра, ты в его глазах потеряла право воспитывать их… и даже водить их гулять. Таким образом, развод не изменит ничего в твоем положении, ибо никакой человеческий закон не отнимет у тебя права видеть их.
— Это правда, — сказала Алида, вставая, бледная, с распущенными волосами, с горящими, сухими глазами. — Так что же мы делаем?
— Ты напишешь мужу, что требуешь развода, и мы уедем. Мы выждем законный срок после расторжения брака, и ты будешь моей женой.
— Твоей женой? Да нет, это преступление! Я замужем и я католичка.