Он продолжал грести. Я понимал, что делал он это для того, чтобы лодка не потеряла совсем способности к управлению.
Навалившись на кормовое весло, я старался править в середину потока, чтобы лодку не разбило о скалы.
В одно мгновение наше суденышко подлетело к ободу колеса, вращающегося между скалами, поднялось на его вершину; мимо моих глаз пронеслись черные, почти отвесные, влажные в нижней части каменные стены, и следующим оборотом колеса нас выбросило в открытое море.
В тот момент, когда мы проносились в скалистом коридоре, я случайно взглянул на своих спутников. Мне врезалось в память бледное острое лицо Голубенцова. Он был, может быть, только чуть-чуть бледнее обычного. Пальцы его вцепились в борта лодки так, что суставы побелели. Фигура была неподвижной, только губы шевелились.
Что он шептал? Шлюпку вынесло в более спокойные воды, и, замедляя скорость, она уходила все дальше от опасного места.
III
Инженер сидел не шевелясь, расслабив плечи. Он отдыхал.
Голубенцов, к которому вернулось обычное его спокойствие, созерцал окрестности с видом туриста, попавшего в интересное место.
«Ладно, — подумал я. — там, в коридорчике, небось, труса спраздновал…»
Я понимал, почему именно Голубенцов переживал опасность сильнее других. Еще во время войны я много раз замечал, что люди, занятые делом, например зенитчики, стреляющие по воздушному врагу, обращают гораздо меньше внимания на опасности, чем люди, ничем не занятые, которым в силу обстоятельств ничего другого не остается, как ожидать, куда упадет бомба. Из нас троих мы со Смирновым были так заняты спасением лодки, что у нас просто не оставалось времени на переживания. Другое дело — Голубенцов: его положение пассажира в данном случае было самым невыгодным.