— Прилив, — констатировал Голубенцов.
— Сколько же прошло времени, если уже начался прилив?
— Часов шесть, не меньше, — сообщил «юноша». — Приливы и отливы сменяются четыре раза в сутки, — пояснил он.
Когда мы подплывали к горам, закрывающим бухту (издали они напоминали свернувшихся огромных кошек), прилив был уже в полной силе. Между опущенными в воду мордами кошек виднелись пенные струи, похожие на усы.
Перспектива лезть снова в эту каменную пасть показалось мне не такой уж соблазнительной.
Я стал оглядывать берег. Не разумнее ли причалить где-нибудь в удобном месте и итти к поселку пешком?
Прежде чем я успел поделиться с товарищами своими соображениями, Голубенцов, сидевший на руле, никого не спрашивая, направил вдруг лодку прямо в водоворот между скалами. Он как-то торопливо попросил меня сесть на корму, сунул мне в руки руль, а сам стал во весь рост между мной и Смирновым и, скрестив руки, с восхищением смотрел на водяной ад, в который ринулась наша лодка.
Вода билась в теснине, брызги летели от мокрых скал, нас сразу вымочило, точно мы попали под душ. Картина прилива заметно отличалась от того, что мы испытали при отливе. Мне показалось, что стихия разыгралась еще сильнее. Отплевываясь от соленой воды, я не спускал глаз со скал, стараясь лавировать между ними. Геннадий Степанович с лицом, сделавшимся сразу серьезным, орудовал веслами.
Один Голубенцов ничего не делал. Бледный, с лицом возбужденным и странным, стоял он в шлюпке, широко расставив ноги и пристально вглядываясь в бушующий поток. Опять мне показалось, что губы его что-то шептали.
— Да, вот это сила, — сказал он, когда лодка очутилась уже в бухте и все опасности остались позади. — Силища-то! — повторил он с явным удовольствием. — Нарочно не придумаешь!