Ворвавшись в бухту, туго переплетенные струи течения расходились веером. Я взял курс к мосткам, куда, завидев нас, уже бежали люди.
Геннадий Степанович греб с особым шиком, решив на виду у такого количества зрителей не посрамить команду нашей шлюпки.
Лодка подлетела к мосткам, и я ловко развернул ее в самый последний момент, не дав коснуться носом деревянной балки.
— А вы, я вижу, отчаянный народ, — сказал начальник радиомаяка, вынимая по этому случаю трубку изо рта.
Показав мундштуком на Двух Кошек, он добавил, покачивая головой:
— Мы никогда не плаваем через Чортовы ворота в отлив. Вы, можно сказать, побили рекорд. И, главное, назад — тем же ходом… Мы вам и кричали и махали…
Он с таким уважением поглядывал на нас, в его представлении — отчаянных смельчаков, что у меня не хватило духу сказать всю правду. Ведь, честно говоря, мы очутились в открытом море против нашей воли. Обратный же путь через Чортовы ворота был проделан, собственно, по инициативе Голубенцова. Это он направил лодку в проход и поставил нас с Геннадием Степановичем перед совершившимся фактом.
IV
Зайдя за своими товарищами, чтобы позвать их обедать, я застал Смирнова за осмотром ружья (он собирался поохотиться, если погода позволит), а Голубенцова за письменным столом. С весьма сосредоточенным видом «юноша» заносил что-то в толстую тетрадь.
«Ну, так и есть, — подумал я, — поэму сочиняет. Вот чем, оказывается, вызывалось его странно-восторженное состояние там, в Чортовых воротах!»