ворвалось вдруг в распахнутую кем-то дверь, и коммунары увидели группу поющих детей с Пахомычем во главе. Два красных новых знамени на точеных древках. как два костра, пылали на белой стене.
Ячейковое они и раньше видели, а это поменьше.
— Детское… — шептались коммунары.
С невеселым лицом подошла, скорее подкралась, тем временем Глафира в столовую и тихомолком поманила к себе Ларьку. Тот вышел, нахмурившись, а она его на заднее крыльцо ведет.
Со слезами на глазах сует сыну, достав из-за пазухи, что-то завернутое в тряпицы.
— На-ка, сыночек! Поди-ка, замер ты тутотка на артельных-то харчах… Блинчики тут да оладейки, милой сын. Ешь давай.
— Ты опять, мама? — вытаращив глаза, пятится назад Ларька. Я те сколь раз говорил?.. Пестрю иди покорми, он, можеть, изголодался, а я — эвот как сыт! — Ларька указывает на свою макушку.
Этакая штука не раз повторялась, но «повстанчик» ни разу не брал маминых блинчиков.
* * *
Товарищи, прежние и новые, души не чаяли в Ларьке. Так за старшего и считали. хотя и старше его были там мальчики. Как сказал Ларька слово, значит — конец! Все слушают его. Играми он же руководил. Сильный, ловкий да проворный он выделялся в играх среди остальных детей. Когда конались, то из-за Ларьки готовы были подраться. Всем хотелось быть в его партии. Не любил он только две игры: в войну да в бабки.