— Здорово были, братцы!
— Доброго здоровья!
На него смотрели, как на выходца с того света.
— Што, Семишкура, аль не пригодился в деревне?..
Он сел на землю, поставив остро колени, и стал ковырять землю. Шахтеры стояли кругом.
— Ну?
— Эх, братцы, каторжная наша жисть. В каждом часе своем не волен, штольни-то костями нашими заделаны. Рази можно от ней, от могилки своей, уходить? Жисть в ней положил, ну, и кости свои складывай. А я, пес старый, в деревню… А в деревне, братцы!., мать сы-ра-земля… геенна огненна… У нас, братцы, каторга, а там неподобие. Торгуют ею, матушкой, рвут из зуб сын у отца, отец у сына, пропивают да проедают. Миру — поминай как звали, нет его. Прежде, бывалыча, тонем, все тонем, всем миром тонем, а нонче кажный норовит отрубить да на соседе выплыть. Чижало у нас, каторжно, ну, все равно под богом ходим, под смертным нашим часом, все одинаковые, нету подешевше, побогаче. А там… — он жахнул рукой.
Угрюмо слушали и молчали и так же угрюмо разошлись.
В конторе спросили:
— Ты чего, Семишкура, опять объявился?