Лотаръ внимательно слушалъ Ансельма, недоумѣвая къ чему вело это длинное вступленіе. Напрасно старался онъ, однако, угадать какого рода желаніе могло возмутить душевный покой его друга. Всѣ, самыя разнообразныя, догадки были слишкомъ далеки отъ истины. Желая наконецъ поскорѣй выйти изъ лабиринта своихъ предположеній, онъ сказалъ Ансельму, что высказывать другу задушевныя тайны такими окольными путями, значитъ оскорблять святое чувство дружбы; потому что отъ испытаннаго друга, говорилъ онъ, всегда можно ожидать или совѣтовъ касательно путей, или даже средствъ для достиженія желаемаго.

— Ты правъ, отвѣчалъ Ансельмъ, и довѣряясь тебѣ скажу, что меня преслѣдуетъ желаніе узнать, такъ ли вѣрна мнѣ и нравственна Камилла, какъ я воображаю. Убѣдиться въ этомъ я могу, прибѣгнувъ къ испытанію, которое выказало бы чистоту жены моей также ясно, какъ огонь выказываетъ чистоту золота. Я убѣжденъ, мой другъ, что добродѣтель женщины познается въ искушеніи, которому она подвергается; вполнѣ добродѣтельной можетъ быть названа только та, которая не увлечется ни просьбами, ни слезами, ни подарками, ни безотвязнымъ преслѣдованіемъ своего любовника. Что удивительнаго, если не падаетъ женщина, которой не представляется случая пасть? если она остается вѣрною потому только, что за ней глядятъ во всѣ глаза и отводятъ отъ нее всякое искушеніе; если притомъ она знаетъ, что заплатитъ, быть можетъ, жизнью за первое подозрѣніе, которое возбудитъ въ своемъ мужѣ. Можно ли, въ самомъ дѣлѣ, сравнить женщину добродѣтельную изъ страха, или вслѣдствіе отсутствія повода къ соблазну, съ женщиной, вышедшей побѣдоносно изъ всѣхъ опутывавшихъ ее преслѣдованій и сѣтей. Тревожимый этими вопросами, неотступно слѣдующими одинъ за другимъ, я рѣшился сдѣлать Камиллу предметомъ преслѣдованій человѣка, достойнаго ея любви. Если она выйдетъ, какъ я надѣюсь, торжествующей изъ этой борьбы, тогда я признаю себя счастливѣйшимъ человѣкомъ въ мірѣ, и достигнувъ предѣла моихъ желаній, скажу, что я нашелъ ту женщину, о которой одинъ мудрецъ говорилъ: кто ее найдетъ? Но еслибъ даже это испытаніе кончилось не въ ея, а слѣдственно и не въ мою пользу, и тогда, удовольствіе знать, что я не ошибся въ моихъ предположеніяхъ, дастъ мнѣ силы мужественно перенести всѣ послѣдствія этого рокового для меня испытанія. Другъ мой! такъ какъ ты ничѣмъ не переубѣдишь, и не заставишь меня отказаться отъ моего намѣренія, то исполни мое желаніе, и постарайся разсѣять мои сомнѣнія. Я тебѣ доставлю и случай дѣйствовать, и средство поколебать сердце благородной, скромной, безкорыстной женщины. Что въ особенности заставляетъ меня обратиться съ моею просьбою, именно, въ тебѣ: это увѣренность, что въ случаѣ побѣды надъ Камиллой, ты не доведешь своего торжества до крайнихъ предѣловъ, а только покажешь, къ чему оно могло привести. И погребенный на вѣки въ тайнахъ нашихъ душъ, позоръ мой не будетъ такъ полонъ, какъ онъ могъ бы быть. Другъ мой! если ты хочешь, чтобъ я насладился еще тѣмъ, что можетъ быть названо жизнью, то начинай, безъ малѣйшаго замедленія, это любовное испытаніе съ той настойчивой страстью, съ какой я желаю и какой вправѣ ожидать вѣра моя въ твою дружбу.

Въ нѣмомъ удивленіи выслушалъ Лотаръ своего друга, и долго и пристально глядѣлъ на него тѣмъ испытующимъ взоромъ, какимъ глядимъ мы на совершенно новый предметъ, возбуждающій въ насъ страхъ и удивленіе. Спустя немного, онъ сказалъ ему: «Ансельмъ! я не вѣрю, чтобы ты говорилъ со мною серьезно; иначе я не сталъ бы слушать тебя. Мнѣ кажется, что или ты не знаешь меня, или я тебя не знаю. Но нѣтъ, ты очень хорошо знаешь, что я Лотаръ; я тоже нисколько не сомнѣваюсь въ томъ, что ты Ансельмъ; только, къ несчастью, мнѣ кажется, что теперь ты ужъ не прежній Ансельмъ, и во мнѣ видишь не прежняго Лотара; такъ все, что говорилъ ты, не понимаетъ того Ансельмъ, котораго я нѣкогда зналъ, и все чего ты требуешь отъ меня, нельзя требовать отъ того Лотара, котораго ты зналъ. Неужели ты забылъ, что никакіе друзья не должны требовать отъ дружбы чего либо противнаго заповѣдямъ Господнимъ! Если такъ думали, какъ намъ извѣстно, даже язычники, то на сколько сильнѣе должно быть развито это убѣжденіе въ насъ христіанахъ, знающихъ, что ни для какого человѣческаго чувства нельзя жертвовать чувствомъ божественнымъ. Согласись же, мой другъ, что если кто-нибудь готовъ жертвовать своими вѣчными обязанностями обязанностямъ дружбы, то можетъ ли онъ рѣшиться на это иначе, какъ въ случаѣ крайности, когда жизнь или честь его друга находятся въ опасности. Но, что думать о человѣкѣ, готовомъ жертвовать святѣйшимъ долгомъ прихотямъ друга? Скажи же мнѣ, Ансельмъ, чему грозитъ опасность: жизни твоей или чести? мнѣ нужно знать, во имя чего я обреку себя на такое гнусное дѣло, какъ то, которое ты отъ меня требуешь?

— И жизнь и честь моя безопасны, отвѣчалъ Ансельмъ.

— Въ такомъ случаѣ, возразилъ Лотаръ, ты хочешь заставить меня, ни болѣе, ни менѣе, какъ попытаться лишить тебя, а вмѣстѣ и самаго себя, и жизни и чести; потому что безчестный человѣкъ хуже мертваго. Погубивъ же тебя, я погублю и себя. Другъ мой! вооружись терпѣніемъ, и не перебивая, выслушай мой отвѣтъ; если ты захочешь возражать мнѣ, то успѣешь еще, время терпитъ.

— Согласенъ, сказалъ Ансельмъ, говори.

— Ансельмъ! Мнѣ кажется, что умъ твой находится теперь въ томъ положеніи, въ какомъ находятся постоянно умы мусульманъ, которымъ нельзя доказать ложь ихъ религіи ни доводами, почерпнутыми изъ священнаго писанія, ни изъ здраваго разсудка. Имъ необходимо говорить такими аксіомами, какъ та, что если отъ двухъ равныхъ количествъ отнять равныя части, то получатся равные остатки; но такъ какъ и подобныхъ истинъ имъ нельзя втолковать словами, а необходимо, такъ сказать, разжевать и положить имъ въ ротъ; поэтому ихъ никакъ нельзя просвѣтить высокими истинами нашей святой вѣры. Ансельмъ! тебя, какъ я вижу, приходится вразумлять совершенно также; закравшееся бъ твою душу желаніе до такой степени расходится съ здравымъ разсудкомъ, что, право, убѣждать тебя, обыкновеннымъ путемъ, въ безразсудности, извини за выраженіе, твоего намѣренія, значило бы попусту терять время и слова. И правду сказать, я бы хотѣлъ за время оставитъ тебя при твоемъ намѣреніи, и тѣмъ наказать тебя за твою сумазбродную идею. Но дружба къ тебѣ не позволяетъ мнѣ прибѣгнуть къ такой крутой мѣрѣ, обязывая меня, однако, отвести тебя отъ той бездны, въ которую ты самъ стремишься. Чтобы убѣдить тебя въ этомъ, я прошу тебя отвѣтить мнѣ на слѣдующіе вопросы: не предлагаешь ли ты мнѣ искушать женщину, живущую въ строгомъ уединеніи? Не побуждаешь ли ты меня обезчестить женщину честную и подкупить безкорыстную? Не заставляешь ли ты меня, наконецъ, предлагать услуги женщинѣ, не ищущей ничьихъ услугъ? Если ты убѣжденъ, что жена твоя благородна и безкорыстна, то, я не понимаю, чего тебѣ нужно еще? Если ты увѣренъ, что она выйдетъ побѣдительницей изъ той игры, въ которую ты хочешь вовлечь ее, то спрашивается, что она выиграетъ въ ней? станетъ ли она лучше послѣ ожидающаго ее испытанія? Одно изъ двухъ: или ты сомнѣваешься въ своей женѣ, или самъ не знаешь чего хочешь. Если ты сомнѣваешься, въ чему испытывать ее? Смотри на нее, какъ на безнравственную женщину, и обращайся съ ней, какъ съ безнравственной. Но, если она такъ благородна и чиста, какъ ты думаешь, то было бы слишкомъ безразсудно испытывать самую правду, ее не возвысятъ никакія испытанія. Подумай же: не странно, не смѣшно ли твое желаніе? кромѣ вреда оно ничего не обѣщаетъ тебѣ и тѣмъ сумазброднѣе, что ничѣмъ не вызывается. Ансельмъ! земные подвиги совершаются либо во имя божественныхъ, либо мірскихъ интересовъ, либо тѣхъ и другихъ вмѣстѣ. Дѣянія святыхъ — вотъ подвиги, предпринятые, во славу Бога, людьми, пожелавшими въ земной оболочкѣ внушать небесную жизнь. Подвиги, совершаемые изъ-за мірскихъ интересовъ — это дѣянія мужей, плавающихъ по безбрежнымъ морямъ, странствующихъ по невѣдомымъ землямъ, подъ знойнымъ и холоднымъ небомъ, ища земныхъ благъ. Наконецъ подвиги, предпринятые во славу Бога и для міра вмѣстѣ, это подвиги воиновъ, которые замѣтивъ въ крѣпостной стѣнѣ брешь такой величины, какую могло произвести ядро, забывая разсудокъ и страхъ, пренебрегая грозящей имъ опасностью, одушевленные единымъ желаніемъ явить себя достойными защитниками вѣры, короля и своего народа, безстрашно видаются на встрѣчу тысячѣ ожидающихъ ихъ смертей. Вотъ подвиги, которые мы предпринимаемъ съ честью, славой и пользой, презирая трудами и опасностями съ ними сопряженными. Но дѣло, задуманное тобой, не прославитъ, не обогатитъ, не освятитъ тебя. Ты свершишь его безплодно для себя, для Бога и людей. Успѣхъ въ немъ ничего не обѣщаетъ, а неудача повергнетъ тебя въ неизлечимое отчаяніе. И напрасно надѣешься ты найти облегченіе въ тайнѣ, которой думаешь облечь это дѣло. Тебѣ довольно будетъ самому его знать, чтобъ навсегда отравить свою жизнь. Въ подтвержденіе словъ моихъ, я припомню тебѣ одинъ отрывовъ изъ сочиненія знаменитаго поэта Луиги Танзило, Слезы Святаго Петра; вотъ онъ:

«Наступившій день усилилъ страданія и съ ними стыдъ Петра. Пусть позоръ его скроютъ отъ міра, этимъ не скроютъ его отъ Петра. Онъ стыдится самого себя, вспоминая свой грѣхъ; потому что въ нерастлѣнной душѣ, не одни посторонніе взоры пробуждаютъ стыдъ, нѣтъ. Пусть грѣхъ праведника будетъ извѣстенъ лишь небесамъ и землѣ, онъ, тѣмъ не менѣе, станетъ стыдиться самаго себя, едва лишь почувствуетъ свое прегрѣшеніе.»

Никакая тайна, Ансельмъ, не отведетъ отъ тебя твоихъ мукъ. Ты станешь неумолчно рыдать, но не слезами, льющимися изъ глазъ, а слезами кровавыми, проливаемыми сердцемъ, — которыми плавалъ, но словамъ поэта, извѣстный докторъ, задумавшій пройти черезъ тину, обойденную благоразумнымъ Рейнольдомъ[9]; эпизодъ, хотя и принадлежащій къ вымысламъ поэзіи, но полный смысла, изъ котораго намъ не мѣшало бы извлечь для себя полезный примѣръ. Но, быть можетъ, то, что я сейчасъ скажу, откроетъ тебѣ, наконецъ, глаза и остановитъ тебя на пути къ твоей сумазбродной цѣли. Ансельмъ! еслибъ небо или случай сдѣлали тебя обладателемъ великолѣпнѣйшаго брилліанта, еслибъ качества его удовлетворяли самаго взыскательнаго ювелира и о немъ всѣ кричали въ одинъ голосъ, что, по блеску и по чистотѣ своей воды, онъ совершененъ настолько, на сколько можетъ быть совершенъ камень; еслибъ ты самъ, притомъ, раздѣлялъ общее мнѣніе, скажи, неужели у тебя могло бы родиться безразсудное желаніе положить его подъ молотокъ и попробовать: такъ ли онъ твердъ, какъ о немъ говорятъ? Если бы камень выдержалъ это безумное испытаніе, онъ не выигралъ бы отъ этого ни въ блескѣ, ни въ цѣнности; еслижъ бы онъ разбился, что легко могло случиться, тогда ты не только лишился бы всего своего богатства, но еще прослылъ бы за полуумнаго. Другъ мой! въ глазахъ свѣта и въ твоихъ собственныхъ, брилліантъ этотъ — Камилла; подумай же до какой степени безумно подвергать его возможности разбиться. Если жена твоя выдержитъ задуманное испытаніе, отъ этого она не станетъ прекраснѣе; если же она падетъ, тогда подумай, пока есть еще время, что станется съ этой обезчещенной женщиной? И не будетъ ли и тебя ежеминутно терзать мысль, что ты обдуманно погубилъ себя и ее? не забывай, въ мірѣ нѣтъ ничего драгоцѣннѣе честной женщины; честь же женщины состоитъ въ добромъ мнѣніи о ней; и въ этомъ отношеніи жена твоя стоитъ на самой высокой ступени, Не безумно ли, послѣ этого желаніе твое подвергнуть испытанію всѣми признанную правду? неужели ты не знаешь, что женщина — существо слабое; что отъ нее необходимо всевозможными средствами отводить искушенія и не ставить на пути ея преградъ, о которыя она можетъ споткнуться; напротивъ, ей нужно доставлять возможность легко и вѣрно приближаться къ тому совершенству, котораго ей не достаетъ, и вѣнцомъ котораго почитается ея честь. Ты же хочешь опутать ее искушеніями и стараешься всѣми силами доставить ей возможность упасть. Естествоиспытатели называютъ горностаемъ маленькое животное, замѣчательное снѣжной бѣлизной своей шерсти, и говорятъ, что охотники его ловятъ такимъ образомъ: узнавъ мѣсто, по которому онъ обыкновенно проходитъ, они наполняютъ это мѣсто грязью, и потомъ наталкиваютъ на него горностая; горностай ни за что не ступитъ въ грязь; онъ позволитъ взять себя, рѣшится потерять жизнь и свободу, но не запачкаетъ своей бѣлоснѣжной шерсти, дорожа ея чистотой больше, чѣмъ свободой и жизнью. Другъ мой! Благородная женщина подобна — горностаю: душа ее чище снѣга, и тотъ, кто дорожитъ этой чистотой, кто желаетъ сохранить ее до конца, не долженъ поступать съ ней какъ охотникъ съ горностаемъ; онъ не долженъ разсыпать на ея пути своего рода грязи: подарковъ и любезностей восторженныхъ любовниковъ. Какъ знать? она, быть можетъ, не найдетъ въ себѣ достаточно силъ разбить эти преграды. Ихъ необходимо устранять, показывая ей лишь красоту добродѣтели и блескъ незапятнанной чести. Добродѣтельная женщина: это драгоцѣнное зеркало, сіяющее и чистое, не помрачаемое самымъ легкихъ дыханіемъ. Съ женщиной нужно поступать какъ съ мощами — боготворить — не прикасаясь къ ней; ее нужно охранять, какъ полный розъ, прекрасный цвѣтникъ, которыми хозяинъ позволяетъ любоваться, но не распоряжаться; довольно, если прохожимъ не возбранено восхищаться сквозь рѣшетку этимъ пышнымъ садомъ и вдыхать его душистый воздухъ. Напослѣдокъ я хочу прочитать тебѣ одни, оставшіяся у меня въ памяти стихи, изъ какой-то старой комедіи. Они чрезвычайно кстати могутъ быть повторены теперь. Маститый старецъ совѣтуетъ отцу одной молодой дѣвушки держать ее въ заперти, подъ строгимъ присмотромъ, и между прочимъ говоритъ:

Какъ прочность стеколъ неблагоразумно