— Можетъ быть и такъ, госпожа моя, отвѣтилъ я, но клянусь Богомъ, я сказалъ и буду говорить правду всѣмъ на свѣтѣ.
— А когда ты уѣзжаешь?
— Я думаю, завтра. Завтра уходитъ отсюда французскій корабль, я хочу отправиться на немъ.
— Не лучше ли тебѣ подождать испанскаго корабля, чѣмъ ѣхать съ французами, они вамъ не друзья.
— Еслибъ я зналъ навѣрно, что корабль изъ Испаніи придетъ, тогда я, быть можетъ, обождалъ бы, но теперь, вѣрнѣе уѣхать завтра. Желаніе увидѣть родимый край и дорогихъ мнѣ лицъ не позволяетъ мнѣ ожидать другого лучшаго случая; если приходится ждать его, то для меня онъ не лучшій.
— Ты вѣрно женатъ, и спѣшишь воротиться — увидѣть жену?
— Нѣтъ, я не женатъ, но далъ слово жениться по возвращеніи на родину.
— А красива та женщина, на которой ты обѣщалъ жениться?
— Такъ красива, что достойно восхвалить ее можно только, сказавши, что она похожа на тебя.
Услышавъ это, отецъ Зораиды добродушно разсмѣялся и сказалъ мнѣ: «клянусь Аллахомъ, христіанинъ, она должна быть очень красива, если похожа на мою дочь, которая всѣхъ красивѣе въ нашей сторонѣ; если не вѣришь мнѣ, посмотри на нее хорошо и тогда повѣришь.» Въ разговорѣ нашемъ съ Зораидой, Аги-Морато служилъ намъ посредникомъ, потому что онъ лучше умѣлъ говорить на этомъ незаконномъ языкѣ, которымъ обыкновенно говорятъ въ тѣхъ странахъ съ христіанами. Зораида же, хотя и понимала его, выражала свои мысли болѣе знаками, чѣмъ словами.