Устя кинула на спину лошади старый отцовский полушубок, с ходу вскочила и пустила Гнедка махом по деревне.
Мать услышала Устин голос, цок подков, бросила ухват и, прилипнув к окну сморщенным лбом, сквозь слезы:
— Парфенушко, зачем девку доводишь?..
— Кто ее доводит? Сама себя доводит… Пущай, натрет без седла… второй раз неповадно будет…
От злобы трясет Парфена. Каждый раз, когда якшается Устя с молодежью, сжимаются лохматые брови, кровь кержацкая ходит, а держится Парфен, знает Устю: когда в Улале ей в ноги кланялся… слово дал «пальцем не трону, живи по-своему…» Приехала домой, своего порядка твердо держится: отец с матерью в молельню, Устя за книжку.
Гнедко конь первейший, не раз Устя первой на бегах приезжала. На втором перевале нагнала ребят. Горные тропы Алтая вьются в сочных медовых цветениях, в нагорных лугах, спускаются в долины, прячутся в леса, ныряют в бушующие речки, скользят по голубым ледникам перевала.
Верховые пути изрезали Алтай по всем направлениям.
Хотя за перевалами редко виден след человеческого жилья, но у ручьев, водопадов раскиданы аилы кочующих алтайцев.
У Чулышмана дымится аил… В утреннем ветре еще не проснулось солнце, как Итко осторожно, боясь прорвать кору стенок своего жилья, по суковатым жердям взлез вверх к отверстию, где выходит дым. На заре подул ветер с гор. От дыма и ветра затрепыхался флаг, укрепленный на длинном шесте. Но этого было мало для веселого, радостного дня. У Итко были новые цветные рубахи. Он, обламывая сучки, привязал их на вершинах старых лиственниц, стоящих около аила.
Мать Тохтыш проснулась вместе с сыном. Она, высовывая из аила голову, протирала красные, слезящиеся от боли, глаза и испуганно следила за сыном.