— Это мне? Верно? — обернулся он к тетке.
— А мне что ли? Тебе, конечно. Утром еще принес. Пусть только говорит, снимет лишнее, им ведь по форме только одна, эта, как ее — перекидка — штоль, полагается. Да уберет. Может, еще и понадобится.
— А ну-ка поправь сзади.
— Тебе уж нетерпится, — усмехнулась тетка, оправляя ремень.
День был особенный. Может, кто другой и не нашел бы, чем он разнится от других, редких ленинградских солнечных дней, но для Антона сегодня все было особенно.
В чистой форменке, подпоясанный широким ремнем, с красным бантом, заботливо завязанным младшей сестренкой-пионеркой, на рукаве и новом кимовском значком в портупее Смирнов чувствовал себя необычайно торжественно.
По набережной гулко отдавались шаги редких прохожих. По середине улицы носилась свора собак, длинношерстых, неуклюжих дворняг. По Неве быстро шел катер, разрезая острым носом серую поверхность воды.
Все было празднично. Празднично светило солнце, празднично выглядел завод и десятый номер трамвая, быстро пролетевший мимо Ильинского дома, тоже имел торжественно-праздничный вид.
Новая Городская постепенно заполнялась народом.
Вот спешат в красных платочках халтуринки. За ними степенно движется группа ребят — с «Пробки». Их легко отличить по забинтованным пальцам. Калечат руки ребятам сверло и ленторезка.[2]