Разум, суждение и индукция перерабатывают эти данные, в результате чего выходит комбинация, проект операции (часть умозрительная). Затем чтобы уяснить, насколько эта идея осуществима в жизни, необходимо вмешательство расчета (позитивная часть)».
«В зависимости от фазы изменяются сущность и условные задачи. В области теории господствуют разум и воля: действие здесь имеет преимущественно духовный характер. Это – искусство с сопровождающими его неожиданностями, произволом, порывами и беспредельностью».
«Затем надо покинуть эти высоты, где господствует полная свобода, и снизойти на землю, где все является сплошным препятствием, перейти от воображаемого к действительному, привести в движение отдельные единицы, импульсировать массы, преодолевать сопротивление, удовлетворять все требования, предвидеть, рассчитывать. Здесь искусство блекнет, и на сцену выступает наука со всей своей точностью и позитивизмом».
«Поэтическая сторона войны постепенно сходит на нет, – выводит Леваль. – Ее блестящее очарование уступает место механизму. Искусство отворачивается от идеального и все больше и больше уклоняется к реализму; это следствие, вытекающее из техники».
По мнению Леваля, «много говорят о гении… Гений, несомненно, является природным дарованием, так как предпосылками его являются широкая интеллектуальность и очень всесторонний ум…» Отсюда вывод: «Одних природных дарований недостаточно для создания военного вождя. Сторонники врожденных идей тщетно стремятся поставить вновь на первый план вдохновение. Вдохновения больше нет, если оно вообще когда-либо существовало»… «Знание теперь полезнее, чем когда бы то ни было. Широкое распространение новых изобретений все больше стремится сгладить моральные различия между нациями: превосходство окажется за наилучше вымуштрованными, за более искусными, за лучше обученными: но весы судьбы, конечно, всегда чутко отзовутся, если на одну из чашек будет положен гений вождя».
Успехи Мольтке Леваль объясняет именно большим наличием научности, чем искусства: «Фельдмаршал Мольтке проявил гораздо больше научности, чем искусства, машинизация у него преобладала над замыслом».
«Организация и командование важнее всею, – писал Бональ. – Одних военных добродетелей недостаточно. Нужно, чтобы, кроме них, были крупные интеллигентные силы, которые продолжительное время работали бы по доброму методу и в благоприятствующей им среде».
Идея «военного мандарината» заполняла галльские умы, объяснившие свои неудачи 70 года безграмотностью в военном деле их маршалов III империи, стремившихся основать свои действия на волевых качествах полководца.
Мы не коснулись русских взглядов на полководца; они с легкой руки Леера, несли в себе предпочтение интеллектуализма, а такие мыслители, как Драгомиров, оказывались пророками в пустыне. Правда, нужно сказать, что интеллектуализм, особенно у русских, не прививался, и русские полководцы не прочь были выдвинуть на первое место «вдохновение», ибо оно не утруждало мозгов в предварительной работе – преимущество, очень важное для русских генералов. Вернее сказать, русская военная мысль не имела устойчивых взглядов на роль и значение полководца в современных условиях и с любовью культивировала идею Суворова: «Полная мочь избранному полководцу», тем более, что она хорошо обеспечивала «военных мандаринов», каковыми были русские полководцы перед мировой войной, да и во время се.
На протяжении последней на нашей памяти прошло много различных «военных мандаринов» – интеллектуалистов и волюнтаристов, и ныне большинство из них, потеряв свои отличительные шарики, порой раздумывают о том, что требуется от полководцев наших дней, и делятся своими думами с нами.