Кое-какие из этих дум, особенно тех мандаринов, которые оказались ни обломках крушения, мы позволим предложить читателям нашей повести. Искать сейчас правды в заявлениях полководцев, оставшихся еще в славе, полагаем трудным по мотивам личного характера этих людей.
Итак, обратимся к знаменитой «паре» мандаринов, кои особо претендовали на роль великих людей – Гинденбургу и Людендорфу.
Эти «государственные мужи» наших дней откровенно нам заявляют, что политикой особенно они не интересовались.
«Политическими деятелями и партиями я никогда не интересовался», говорит нам Людендорф, но в то же время и открывает, что это, собственно, касалось тех партий, которые говорили «о соглашении, вместо того, чтобы подымать боеспособность нации». «Правительство и партии большинства сошлись между собою и внутренне отклонили меня с моим солдатским мышлением».
«Ясно, что я нашел больше последователей среди тех партий, которые, подобно мне, считали соглашение, в виду разрушительных стремлений врага, невозможным, и поэтому выступали за максимальное проявление энергии в ведении войны. Я никогда не обращался к ним, но они мне доверяли. Это было меньшинство правой ориентировки. Поэтому те другие заклеймили меня именем «реакционера», хотя я думал только о ведении войны».
«Я ни «реакционер», ни «демократ», – продолжает известный начальник штаба. – Во время войны моя цель была такой: величайшая энергия в ведении войны и упрочение военной и равноценной ей сельскохозяйственной жизненной возможности для будущего Германии».
Оказывается, недоброжелатели и друзья втягивали Людендорфа в «партийные разногласия», а его протесты оказывались тщетными, ибо «правительству удобно было найти громоотвод», который в сущности руководился «прямым солдатским мышлением».
Мы отлично знаем, что это далеко обстояло не так, как рисует нам Людендорф, пытавшийся взять в свои руки управление всей страной. Что ему для этого не хватило – также известно; он не был «государственным мужем», а лишь после войны занялся изучением вопросов, кои оказывают влияние на войну не меньше, чем чисто военные факторы.
«Руководимый прямым солдатским мышлением» Людендорф открывает нам, что «управление фронтом, забота об армии и о поддержании боеспособности родины стояли на первом месте среди всех работ. Военно-политические вопросы будущего шли только во второй линии». Ныне мы знаем, что дала первая линия, а вторая, незнакомая первому генерал-квартирмейстеру, не могла ей оказать уже поддержки. Между тем, немецкие же мозги Клаузевица думали на этот счет так: «никто не начинает войны (или, по причиной мере, действуя разумно, не должен бы начинать) не сказав себе: «Чего он желает достичь войной и чего в самой войне». «Первое – это цель войны», учит Клаузевиц, «а последнее – цель, поставленная войне».
Патрон Людендорфа Гинденбург в своих воспоминаниях, более слабых в литературном отношении, вторит своему начальнику штаба.