Евгеній, стоявшій какъ на горячихъ угольяхъ, сталъ откланиваться.
— Eh bien? сказала Евгенія Александровна сыну.- Embrassez moi sur la joue.
Она подставила Евгенію свою розовую щеку и засмѣялась.
— Онъ, Жакъ, стѣсняется со мной, какъ съ молоденькой женщиной, забывая, что я мать! проговорила она и, взявъ двумя пальцами Евгенія за щеки, поцѣловала его въ губы. — Не извольте краснѣть и помните, что я ваша старуха-мать, а вовсе не молоденькая женщина! съ комичной строгостью сказала она и, вдругъ что-то вспомнивъ, добавила:- Ахъ, а я тебѣ и забыла показать нашихъ малютокъ… маленькія куклы!.. Но вѣдь ты скоро заѣдешь? Да?
Евгеній поблагодарилъ мать и откланялся.
Онъ вышелъ изъ дому Ивинскихъ съ какою-то пустотою въ головѣ, въ сердцѣ.
Такъ вотъ та женщина, о которой ходитъ столько позорныхъ слуховъ въ городѣ, та женщина, которая такъ бездушно бросила своихъ дѣтей, та женщина, письмо которой уложило въ постель княжну! Стоило княжнѣ приласкать ее — и никогда не вздумала-бы она брать къ себѣ дѣтей; стоило самому Евгенію десятокъ разъ поцѣловать ей ручки и губки — и она позволила-бы ему жить, гдѣ ему угодно, простила-бы ему всякіе пороки, всякія продѣлки. И именно теперь, сознавая вполнѣ, какъ легко было войдти во всякія сдѣлки съ этой женщиной, Евгеній ясно чувствовалъ, что княжна не могла ласкать ее, какъ друга, что онъ не можетъ цѣловать ее, какъ мать. Вспоминая всѣ мелочи этого свиданія съ матерью, онъ конфузился и краснѣлъ, самъ не понимая ясно, почему. Онъ стыдился за нее.
Евгеній вернулся домой, какъ въ воду опущенный. Онъ притихъ, какъ будто принизился и съёжился. Сдвинувъ брови, опустивъ глаза и покусывая ногти, онъ просидѣлъ довольно долго въ мрачномъ раздумьи у себя въ комнатѣ и, казалось, забылъ все на свѣтѣ, кромѣ своей встрѣчи съ матерью. Пришедшій въ домъ княжны Петръ Ивановичъ спросилъ Евгенія:
— Ну что, были у нея?
— Былъ, коротко отвѣтилъ Евгеній.