Пришел к Чехову также некий Долгоруков, плотный мужчина большого роста, с густыми волосами до плеч и протодиаконским басом. Он поднес А.П., а заодно и мне, по тому своих стихотворений и пригласил нас к обеду.
Долгоруков жил в большом богато обставленном особняке. Сервировка стола и обед были изысканны. Но место хозяйки оставалось почему-то незанятым. О семейной жизни Долгорукова и о его прошлом говорили разное. Сам он называл себя политическим, но злые языки утверждали, что он попал в ссылку за то, что в свое время ухитрился запродать дворец московского генерал-губернатора.
От Томска до Иркутска мы ехали на так называемых "дружках". Дружками назывались ямщики-крестьяне, везшие на собственных тройках за те же прогоны. Часто "дружок" вез без пересадки и перепрыжки перегона три, т.е. от семидесяти до восьмидесяти верст, и доставлял пассажиров прямо к своему куму. У кума же, заслышав знакомые колокольцы, хозяйка дома снимала с полки ярко начищенный самовар, накрывала стол чистою скатертью и устанавливала всевозможными сибирскими яствами, первое место среди которых занимали шаньги. Путешественников принимали как гостей, причем хозяева обычно отказывались от платы.
Чехову очень нравилась езда на "дружках". Он угощал детей конфетами и пряниками, а взрослых подкупал своими непринужденными беседами, главным образом о волновавшей тогда всех сибиряков железной дороге. Мне в первый раз приходилось слышать русского интеллигента, который так просто и ясно говорил с крестьянами своим собственным языком, не прибегая к приторной подделке под язык и понятия мужика.
В Колывани А.П. навестил своего ссыльного товарища по московскому университету. Тот жил в небольшом опрятном домике. К нему недавно приехала из России жена с ребенком. После обеда хозяин повел нас на большой двор и показал только что купленного коня. Он заплатил за него неправдоподобную по нынешним временам цену -- пять рублей!
Чехов вздумал испробовать лошадь. Несмотря на отговоры хозяина, он настоял на своем. Лошадь заложили в тележку и, по сибирскому обыкновению, двое работников подвели ее к воротам, держа с обеих сторон на развязке. Антон Павлович сел и подобрал вожжи.
Слегка побледневший хозяин едва крикнул ему: "Держи крепче... не сворачивай в сторону..." -- как спущенная с развязки лошадь рванулась вперед. Чехов хотел повернуть за церковь к площади, но лошадь, мотнув головою, понеслась за город по тракту и скрылась в облаке пыли.
Часа полтора провели мы в томительной тревоге, когда наконец почти тем же ходом А.П. примчался к дому, чудом проскочил в ворота и как пуля подлетел к конюшне.
У самой конюшни лошадь круто уперлась передними ногами и, подобрав круп под себя, села на землю, между вздыбившимися оглоблями. Высоко подпрыгнувшая задком тележка едва не покрыла и Чехова, и лошадь. Но все обошлось благополучно. Подбежавшие работники приняли едва покрывшегося испариной коня, который, дрожа от волнения, гордо поводил своими дико красивыми глазами.
"Экий дьявол, прости господи, -- сказал Чехов, -- выглядит, как козел, а прет, как машина!" И довольный собою, он ласково потрепал коня по шее.