Все уже было готово для торгов, но торги еще не начинались: ждали Шарова, который должен был приехать из Елизаветовской. Украдкой озираясь на кордонников, Аниська отошел к берегу, где, уткнувшись носами в отмель, плотным строем стояли каюки, и сразу отыскал среди них свой старый каюк, отобранный Шаровым в Дрыгино. Аниське захотелось прошептать ому грустное приветствие, как близкому с детства другу. Он издали, по-хозяйски, осмотрел его и нашел много обидных изъянов. Чья-то равнодушная рука поснимала заново отструганные сиденья, а на их место приладила источенные сыростью трухлявые планки. Не было одного из ясеневых кочетов[19], вставленных перед отъездом в запретное, и весла были чужие, видимо, очень тяжелые, не такие, какие любил Аниська.
Аниська отвернулся от каюка, сказал подошедшему отцу:
— Вот он, папаня, видал?
Егор равнодушно, даже как будто с неприязнью, скользнул по каюку взглядом.
— Про старое, парнище, забывай. На такой посуде теперь не срыбалишь. Вон куда надо румпель держать. Идем-ка послушаем, что люди говорят.
Отец и сын подошли к рыбалкам. Нахлобучив на висок шапчонку, Кружил между ними Емелька Шарапов. На Егора он даже не взглянул, зная, с какой суммой денег он мог приехать на торги. Его интересовали только соперники в предстоящей купле.
Два, с крепкой оснасткой, баркаса приковывали к себе общее внимание. От них не отступали с самого утра, о них говорили с завистью и надеждой.
— Хорошую игрушку подцепил Шаров, подрезал кого-то а копеечку.
— Кому-то достанется. А ясно — тому, кто не с порожним карманом приперся.
— А хозяин тут?