— А вон — не видишь? Мержановский крутий какой-то.
Рыбаки сочувственно кивали в сторону высокого вислоусого украинца по фамилии Прийма.
Прийма стоял в сторонке, разговаривая с односельчанами, о показной небрежностью озирался на свой еще новый дуб.
Аниська, равнодушно насвистывая, прошелся раз-другой мимо разговаривающих.
— Никогда не допустю, шоб мий дуб до кого-сь перейшов. Переплатю, с потрохами вырву, а его заберу, — говорил Прийма рокочущим басом. — Я на ним дуби возле самого шаровского носа крутил. Так я его виддам?
— Кому Шаров захочет, тому и отдаст, — возразил другой мержановец, не замечая проходившего мимо Аниськи.
— Не виддам я, — с мрачным упорством твердил Прийма, потрясая словно отлитым из чугуна кулаком, — нехайсо мной поборются грошами. Я знаю, Шаров гроши любе. Знаю рыжу собаку, чего вона хоче.
Аниська подошел к отцу опечаленный.
— Про номер первый забудь, папаня, — кивнув на облюбованный дуб, сказал он и передал речь мержановца.
— Неужто перебьют? — забеспокоился Егор.