Розовый полковничий кулак опустился на крышку стола.
Красноречие Шарова иссякло. Сказав еще несколько слов о позоре, о долге, о казачьей чести, он как и перед началом речи, сердито крякнул, милостиво разрешил:
— А теперь с богом, господа казаки. Атаман Черкесов, приступайте к торгам!
Толпа задвигалась, зашумела.
— Угостил Шаров ершом — сразу поперек горла застрял, — загудели в задних рядах.
— Это он елизаветовцам сказал. Им хорошо: гуляй по Дону, а нам каково по ерикам? — опасливо озираясь, роптали рыбаки отдаленных от Дона станиц и хуторов — Недвиговки, Синявки, Морского Чулека.
— Тоже сказал начальник, — ворчали в другом конце, — казаку бедному так и крутнуть нельзя. Кому и покрутить в запретном, как не казаку.
— А все это через хохлов… Через них, хамов, и казаку недохват рыбы, — шмыгнул конопатым носом маленький, похожий на подростка, казак.
Говор тревожной зыбью бежал по толпе, докатываясь до молчавших елизаветовцев, до Полякина с его компанией, переходил в почтительный шопот.
Уверенный в том, что торги пройдут и без него, Шаров ушел в дом Коротькова продолжать прерванную трапезу.