— Верно, Малахов! Пускай враздробь продают!
— Враздробь! — крикнул Егор.
— Враздробь! — в один голос откликнулись с другого конца Аниська и Васька.
Гул голосов возрос, пронесся по двору грозовыми раскатами.
Черкесов постучал молотком о стол.
Полякин что-то сказал вахмистру, кивнув на Малахова и Егора. В комиссии тревожно переглянулись. Черкесов привычно, словно насеку, сжал молоток, шаря по лицам черными злыми глазами.
— Вот что, станишники, имущество будет продаваться, как заказано начальником рыбных ловель, а отнюдь не иначе. А колобродют, по всей видимости, иногородние; каковые, в случае непрекращения шума, к торгам отнюдь не будут допущены. Господа иногородние, это касаемо вас, а поэтому отнюдь не нарушать порядки. Тут не цыганская ярмарка, а государственные торги, а и случае чего у нас есть отсидная камера.
— Верна-а-а! — взвизгнул веснушчатый казачок. — В тюгулевку смутьянщиков!
— Цыть ты, глистюк! — негодующе обрезали его из толпы.
Прижимаясь к группе прасолов и богатых волокушников, шумели елизаветовцы: