25
Наступил день троицы — шумный престольный праздник. С утра над хутором и займищем плыл тягучий колокольный звон. Солнце поднялось невысоко, а над землей уже стояла мутноголубая пелена зноя. В переполненной церкви скопилась горькая от растоптанного чебреца духота. Молодежь украдкой покидала обедню, спешила за хутор, где расположилась ярмарка.
На выгоне, у самого края степи нестройными рядами выстроились палатки. В них уже шумел азартный торг, лилось ручьями вино. Наехавшие соседние хуторяне сидели на скамьях под душной тенью палаток, тянули песни. Тут же, обособясь, пропивали свою долю в добыче удачно поработавшие за ночь крутьки.
На полках и скамьях, сколоченных наспех, была разложена всякая всячина: дешевые конфеты, глиняные свистульки, разящая чесноком колбаса. Кумач, развешанный у палаточных входов, уже успел полинять на солнце. Разноголосо и хрипло ревели в распивочных палатках выставленные лавочниками для приманки граммофоны. У палаток, у лотков и лимонадных столиков — пестрая толпа, гомон, толкотня, пыль, зной..
Торговцы сырой подкрашенной водой — желтой, ядовито-зеленой, малиновой, с кусками льда, плавающими в стеклянных банках, наперебой зазывают истомленных жаждой людей. Воду подвозят бочками подводчики из хуторских колодцев, а кому сподручнее, — прямо из речки. Цена такого напитка недорогая — копейка за кружку.
Посреди выгона — вертящийся брезентовый конус нарядной карусели, пиликанье шарманки, рядом — огромный круглый шатер бродячего цирка, ревущий под гулкие удары барабана духовой оркестр, размалеванные рожи клоунов. Шумит, поет ярмарка, гуляет хутор.
Ярмарка сеяла дешевые соблазны, требовала денег на водку, на сладости, на наряды. Рыбаки осаждали прасола с восхода солнца, ожидая расчета. Егор и Аниська пришли, когда у конторы нетерпеливо переговаривалась вся ватага.
Контора была закрыта, на зеленых дверях косо лежал ржавый прут.
Завидев Егора, рыбаки загалдели:
— Егор Лекееич, иди тяни его, сомяку толстопузого. Пускай расплачивается.