— Папаня, я схожу к прасолу. Я его раскачаю, — выступил Аниська, встряхивая чубом и оправляя новую сатиновую рубаху.
— Иди, — махнул рукой Егор, — да гляди, не заволынь с ним.
Аниська снова переживал легкое бездумье, желание озорства. Мысль о спрятанной в сарае винтовке о которой знали только он, Панфил, и Васька, придавала ему смелости. Теперь он не боялся за дуб, не страшным казался даже сам Шаров.
На проложенных от калитки к прасольскому дому досках — неподвижные тени никнущих в зное акаций. С веранды, через запыленную листву дикого винограда, доносятся оживленный говор и смех.
Аниська остановился. Думал ли он быть у прасола после того, как избил Леденцова, сидел в кордегардии и ненавидел их всех смелой безотчетной ненавистью? Теперь он чувствовал робость и унижение, а ненависть притаилась. И все оттого, что перепутал карты хитрый Семенцов. Сначала думалось, — не знает прасол о новом должнике, о дубе, а все дела увяжутся через Семенцова. Теперь было ясно, — Семенцов очутился в сторонке, а расплачиваться с прасолом нужно самому.
Аниська поднялся по лестнице, толкнул дверку веранды. От обилия людей, сидевших за празднично убранным столом, он растерялся. Неожиданнее всего было то, что на него смотрел сам полковник Шаров. Аниська вспомнил серую мглу рассвета, выстрелы, унизительные побои вахмистра и угрюмо, нелюдимо осмотрел гостей. Краснолицый, затянутый в мундир подхорунжего, атаман Баранов перехватил Аниськин взгляд, наклонившись, сказал что-то сидевшему рядом помощнику пристава.
Аниська сдернул картуз, сказал хрипловатым, не своим голосом:
— Осип Васильевич, рыбалки расчету ждут. Отец просил уплатить деньги.
Прасол неверной походкой вышел из-за стола, церемонно поклонился гостям:
— Дорогие гости, прошу погодить.