Прасол и Аниська вышли на крыльцо.
Осин Васильевич был уже навеселе, добродушно хлопнул парня по плечу:
— Егоров сынок, кажись? Не узнал, истинный Христос. Замутили мне гости голову. Садись-ка.
Аниська и прасол сели на голый дощатый диван. Осип Васильевич, кряхтя и потирая лысину, начал:
— Какие нынче расчеты, паренек? Ведь праздник. Люди нынче богу молются да гуляют, а вы с расчетами. Так и передай рыбалкам — нынче никаких расчетов не будет. А твоему отцу велю выдать квитанцию, и того… кажись, половину денег. Все-таки Егор молодец…
Аниська встал, трепеща от злобы и готовности идти бунтовать ватагу.
— Нет, ты погоди, — словно угадал его желание прасол и простецки схватил за руку, — за батькой не ходи. Разве ты маленький и не другой в ватаге хозяин? Мне и с тобой надо привыкать дело иметь.
Прасол пьяно закрутил головой, нагнулся к Аниське и, озираясь на дверь веранды, захихикал:
— Бедовый ты хлопец, истинный Христос. Как ты тогда хлобыснул Гришку! Хе-хе… Молодец! Так их и надо, дураков. Ты только помалкивай. Погоди, я — сейчас.
Шаркая сапогами, прасол ушел в дом. Аниська сидел, не шевелясь. Лесть Полякина покорила его, обезволила. А доверие и обещание выдать в его собственные руки деньги приятно щекотали гордость.