На ярмарку вкатили с гиканьем, с гармонным ревом.
Толпа шарахалась в стороны, полицейские пробовали поймать лошадь под уздцы, но, узнав прасола, махали рукой.
— Не сворачивай! — вопил Полякин, выхватывая у работника кнут и правя прямо на толпу.
Встав на линейке во весь рост, он подстегнул жеребчика, наезжая на гончара, разложившего у самой дороги горшки и глиняные свистульки.
— Куды тебе, лиху годыну, несе! — только и успел выкрикнуть гончар.
Линейка с хряском ввалилась на гору горшков, оставив после себя груду черепков, покатила дальше.
Толпа захохотала.
— Ой, боже ж мий, да що ж це таке! — взмолился гончар и вдруг заорал благим матом: — Полицейска-а-а-ай!
— Молчи, мазница, а то еще раз прокатимся, — кричал издали Сидорка.
Линейка подкатила к самой богатой палатке. Прасолы выпили горького, нагретого солнцем пива, заказали музыкантам — армянам с большого села Чалтыря — сыграть на зурнах.