— Бросьте вы! — взревел Илья. — Пантюха, не сдавайся? Глуши прямо по башке!
— Бей хохлов! Круши хамов! — неслось в ответ с Емелькиного дуба.
С минуту барахтались на байде тени, слышался хряск весел, заменявших дубинки.
Аниська, тяжело дыша, давил руку Васьки, нетерпеливо тянулся глазами к байде.
— Побьют наших чигоманы… Вася, а?
Казалось, он готов был заплакать от досады, что не мог кинуться в драку защищать своих. Тягучий стон поплыл вдруг над ериком и, перейдя в короткий крик, оборвался. Позади стало тихо. Буксирная бечева повисла свободно. Вырвавшаяся из плена байда, хлюпая тупым носом, нагоняла своего вожака. У самой кормы «Смелого», вынырнув из пенных волн, покачивалась лохматая голова. Цепкие, похожие на землисто-черные корневища руки держались за смолистую плоскость руля, старались приподнять над водой худое, облипшее мокрой рубахой тело.
Аниська ухватился за черпак, готовясь ударить им по голове неизвестного пловца. Но торопливо-невнятное бормотанье заставило его пригнуться ниже. В мокром курчавобородом лице Аниська узнал Ерофея Петухова, бедного рыбака, работавшего в Емелькиной ватаге.
— Анисим, останови дуб, скажу чего-сь! — булькая водой и отплевываясь, крикнул Ерофей и, сделав усилие, перекинув за борт длинные костлявые руки, приподнялся.
Дуб остановили. Ерофея втащили на корму, рыбаки окружили его. Плоское худое тело Ерофея тряслось, зубы цокотали.
— Братцы! — шептал Ерофей, задыхаясь. — Егор Лекееич, жалко мне тебя. Повертай обратно. А к морю не нарывайся. Там пихра. Сговорился Шарап с Крюковым застигнуть тебя. Кажу, что сам слыхал. Эх, Лекееич… Знаешь, кто сейчас нами командует, а?