Никто не услышал этот крик. В горячке бегства никто не заметил, что происходило на корме, а если заметил — подумал: склонившись друг к другу, совещаются о чем-то отец с сыном.
Аниська не звал товарищей, стараясь поднять отца, тихонько, по-детски всхлипывал. Вдруг он закричал так пронзительно, что гребцы испуганно выпустили весла.
Илья Спиридонов, Панфил и Игнат Кобец кинулись к корме. Аниська, не выпуская из рук безжизненной головы отца, рыдал.
Илья отстранил его, припал ухом к еще теплой груди Егора.
Посвистывал в снастях ветер, все так же надоедливо хлопал, бился плененной птицей оборванный кливер, а Илья все слушал. Вот он отшатнулся, встал медленно и грузно. Так же медленно и тяжело сошел с кормы, стал среди гребцов высокий, взлохмаченный, в расстегнутой до пояса мокрой от пота рубахе.
— Ребята! Убили Егора Карнаухова! Убили душегубы! — сказал Илья.
И как бы в ответ на эти слова, донеслось с «Казачки» грозное «стой» и раскатистый неровный залп; Гребцы смешались, беспорядочно двигая веслами. Синеватый зрак фонаря, быстро приближаясь, угрожающе прощупывал предрассветный туман.
Медлить было нельзя.
Гребцы снова навалились на весла, «поливала» заработал черпаком. Под тоскливое посвистывание пуль, под сердитые всплески разбиваемой веслами волны Илья и Панфил уложили холодеющее тело товарища на рыбный ворох, подостлав колкий парус.
Прохладное предрассветное небо тускло отразилось в раскрытых, как и при жизни, угрюмых глазах Егора. Шальной, залетевший с далеких степей ветер заиграл его усами, а спустя короткое время седой налет росы пал на каменно-серое морщинистое лицо, и от этого стало оно еще более старым и незнакомым.