По-вчерашнему невесело, сразу обременяя тягучими рыбачьими заботами, встретил его день.
Лов рыбы в законной полосе не утешал его. Многие затоны Нижнедонья обмелели, рыба гуляла в гирлах[2], на глубях, зорко охраняемых кордонами. Все, кто был победней снастями, потрусливей, с нетерпением ждали низовки: подует с моря напористый ветер, пригонит воду, а вместе с ней рыбу. Загуляет она по ерикам, по рвам и колдобинам хуторских приречных левад. А до того времени, когда рыба сама придет в ерики, какая ловля в законном?
Да и много ли этих законных мест? Не успеешь веслами махнуть — уже запретное. А чуть подальше выбрался — начинают поливать царские пихрецы[3] перекрестным огнем. Совсем недавно убили Ефрема Чеборцова, Данилу Бакланова — старых рыбаков, веселых ватажников…
Тихонько насвистывая, Аниська шел вдоль берега. Направо, сквозь редкую чащу камышей, сияла, словно расплавленное олово, мелководная речушка Мертвый Донец. За рекой, в знойной голубой дымке, теряясь в дрожащем мареве, лежало займище. В безветренном сухом воздухе, предвещая пыльное застойное бездождье лета, тонко звенели оводы.
Аниська поглядывал на небо, на займище, думал:
«Солнышко палит не по-весеннему, где уж тут по мелководью сетки мочить. Не иначе, как на низовку папаня надеется…»
Васька Спиридонов, неуклюжий, веснушчатый парень, с облупленным носом и желтовато-серыми, суженными, как у кота, глазами, сидел у сарая на обглоданной карче и насаживал крючья.
— A-а… Анися-разбойник! — ухмыляясь, закричал он навстречу Аниське. — Сколько лет, сколько зим! Садись крючья обделывать.
— Некогда, Вася. Давай-ка смоляное корыто. Отцу приспичило справу смолить.
— Какую справу? Не новую ли?