— Пусти, дядя. Сидельниковы там, за ериком… К ним на каюке нужно ехать.
— Ты проведи-ка меня и покличь ихнюю невестку Липу, а я тебе табаку на закурку дам, — пообещал Аниська.
Поскребывая по кочкам отцовскими сапогами, паренек повел Аниську прямо через левады. На широком, плоскодонном, похожем на корыто, каюке они переплыли ерик и, пройдя глухой проулок, остановились у темного вишенника, за которым тускло светились окна сидельниковского куреня.
— Что сказать ей? — шопотом спросил мальчуган.
— Скажи… — Аниська запнулся. — Скажи, чтоб зараз же вышла. А до кого — не сказывай.
Парнишка нырнул во двор.
Аниська присел на прислоненный к изгороди камень, достал кисет. Руки его мелко дрожали, просыпая табак.
Прошло минут десять, а Липа не появлялась. Аниська уже решил, что мальчуган обманул его, как вдруг за спиной затрещал прошлогодний бурьян, и через изгородь мелькнула детская тень.
— Зараз выйдет, — прошептал паренек и исчез в темноте. Слышно было, как скрипнула дверь.
Мужской голос глухо прогудел во дворе, ему ответил тихий, казавшийся особенно мягким в вечерней тишине, голос Липы, и шаги, сначала нерешительные, потом уверенные и быстрые, стали приближаться к ограде.