Откинув чубатую голову, расстегнув ворот рубахи, Аниська полулежал на берегу, на разостланном ватнике, покусывая горькую сухую былинку. Липа лежала рядом, припав головой к его груди, плакала… Аниська не упрекал ее ни в чем. Стосковавшийся по женской ласке, он исступленно целовал ее сухие твердые губы, ненасытно всматривался в ее побледневшее лицо, путался пальцами в шелковистых волосах.
— Вот и стала я не женой твоей, а полюбовницей, — с горечью шептала Липа.
— Не говори так, — горячо возражал Аниська. — Ты — моя жена по праву.
Уставая от ласк, они делились воспоминаниями о прошлом и, как и детство, говорили сразу обо всем, перебивая друг друга.
— Анися, где ты теперь будешь? — спросила Липа.
Аниська задумался. У него не было пока определенных замыслов.
— Пока останусь в Рогожкино. Прятаться мне надо покуда что…
Аниська коротко рассказал об Автономове, обо всем, что передумал в эти дни.
— Видно, не суждено мне с тобой скоро успокоиться, — говорил он. — Чую, придется сцепиться кое с кем напропалую. Только не так, как раньше. Одни ничего теперь не сделаешь. Надо подаваться в город там есть настоящие люди. Они скажут, что дальше нужно делать. Эх, Липа! Шторм начинается… Зашевелились люди… Царя скинули, а паны остались, их кончать нужно. Ехал я по железной дороге из Сибири — так люди, как мурашки, снуют туда-сюда, озлели, как черти… Чуть чего, сейчас с кулаками лезут. Наболело у всех… И войну хотят кончать.
Липа слушала, склонив голову, не шевелясь.