Это был крепкий, жизнерадостный старик лет шестидесяти, с гибким, как у юноши, мускулистым телом. Обветренное румяное лицо его дышало здоровьем. Светлые глаза всегда щурились в усмешке. Зимой телячий треух, а летом выпачканный и смолу суконный картуз Матвей Харитонович сдвигал на самый затылок, и от этого круглое лицо его смотрело на всех весело и открыто.
Своим гостеприимством Красильников славился по всему Нижнедонью. Пестро раскрашенный курень его с жестяными коньками и рыбками на крыше, с резным крылечком и голубыми ставнями притягивал к себе, словно маяк, всех вышибленных из домашнего благополучия крутиев, опальных, не поладивших с атаманом казаков. Были между ними и просто странствующие люди, давно потерявшие свою родину. Красильников всем оказывал помощь.
От городских высокочиновных гостей, приезжавших в донские гирла на охоту, от странников по «волчьему билету» усвоил он уйму отрывочных, разнообразных знаний. К нему шли за советами и помощью казаки и иногородние; рыбаки ценили его как самого умного и дельного в хуторе человека. Сам станичный атаман заезжал к нему попить кофе и послушать о новостях, часто очень секретных.
Ранним утром в каморку Аниськи вошел Красильников и легонько встряхнул его, еще погруженного в сон, за плечо. Аниська вскочил, хватаясь за сапоги.
— Не пугайся, — добродушно предупредил Красильников. — Спишь ты, парень, чутко, только дело просыпаешь.
— Что случилось? — сбрасывая со лба сбившийся в кольцо чуб спросил Аниська.
— Дельце одно есть.
— Какое? Говори, Матвей Харитонович! — насторожился Аниська.
— Как у тебя дело с твоим дубом? Со «Смелым»… Так, кажись, он у тебя прозывался…
— …Заявление в суд подал через гражданский комитет на Емельку, — все еще не догадываясь, к чему клонит Красильников, — пояснил Аниська.