Мержановцы быстро одолели растерявшихся и менее дружных приверженцев прасола. Ватага Федора Приймы уже начала хозяйничать возле первого порядка прасольских сетей, поспешно выбирая их из воды. Минут через двадцать все было кончено. Прасольские ватаги отступили.
Ватажники Семенцова сдались почти без сопротивления. Семенцова бросили на дно дуба, его товарищей посадили за весла. Взяв байду на буксир, Аниська направился к флотилии. Мержановцы, выставив сторожевые дозоры, уже забрасывали сети.
Прасольские ватаги смешались с приморскими. Только самые непримиримые держались в стороне, все еще надеясь на помощь охраны и оглашая морской простор угрожающими криками.
21
Небо очистилось, ослепительно блеснуло солнце. Ветер притаился где-то под синей громадой облаков, залегшей над выпуклой далью моря. Сизокрылые чайки носились в голубом воздухе, пронзительно и тревожно крича.
«Смелый» кружил у самого устья Дона. Аниська стоял у кливера, смотрел в бинокль. Прислонясь к борту дуба, полулежал связанный смоляным урезом Андрей Семенцов. Его курчавая голова с фиолетовым пятном на правом виске болталась как у пьяного, падая на грудь.
— Анисим… Развяжи руки, стервец! — хрипел он, сплевывая алую слюну. — Так ты отплатил мне за мою доброту, идолов молокосос… Шантрапюга! Бандит!
Аниська отвел от глаз бинокль, спокойно взглянул на Семенцова.
— От твоей доброты, Андрей Митрич, люди становятся подневольными. Ты отдал моего отца в прасольскую кабалу, погубил его. И развязать я тебя не имею права. Ты у нас вроде как заарестованный. И сиди, Митрич, смирно… Не только я, а вон кто тебя связал, видишь? — Анисим кивнул на взморье, пестревшее белыми и черными клиньями парусов.
Семенцов поник головой. Потом поднял ее, криво усмехнулся: