— Чудной, ты, право, Анисим… По-твоему, — кто же я такой? Никак, прасол, а? Эх ты, умник… Я всю жизнь свою крутиев вызволял. Через меня рыбалки выходили в люди. Пойми ты, ежели я у прасола служу, то почему? Смекать надо. Я — крутийская рука в прасольском кармане. Вот кто я, а ты — сверчок. Сверчишь и неведомо чего. А твоего измывания я вовек не забуду.
— Я тоже… — с дрожью в голосе ответил Анисим.
— Ты что думаешь — тебя похвалят за таковские дела? Чего ты хочешь? — допытывался Семенцов.
— Не я один хочу, а все такие, как я. Нас много. А хотим мы, чтобы не сосали с бедных людей кровицу вот такие кожелупы, как ты и твой хозяин. Чтобы по всей России были наши права и наша власть…
— Ты где наглотался такой премудрости? — изумился, расширяя глаза, Семенцов.
— Цапля на хвосте принесла, — мрачно усмехнулся. Аниська.
— Ладно. Слушай… — смягчился Семенцов. Довольно дураковать. Развяжи руки. Затекли, побей бог. Да развяжите же, идолы! — по-хозяйски властно гаркнул Семенцов. — Вы крутии или кто?
— Были крутии, а теперь — честные рыбалки, — многозначительно напомнил Аниська. — Приедем в Мержановку, там и развяжем. Там будут судить тебя… бывшие крутии. Понятно?
Глаза Аниськи гневно вспыхнули. Максим Чеборцов закашлялся, выронил весло, ухватился за грудь.
— Эй ты, енерал от инхвантерии! — крикнул он Семенцову. — Ты не ори, сучий рот! Помнишь, как ты содрал с меня за гнилой бредень четвертуху, а? Помнишь?