— Ехать надо тебе и Малахову в хутор, — сказал Чекусов.
— Теперь — как велит партийный комитет, — пожал плечами Анисим.
— Мы сделаем так, что велит. Тут и без тебя народу хватит, а там… сам знаешь, покрепче надо людей. Хутор раскололся надвое. Казаки есть такие замышляют недоброе. Прасола да купцы свою шайку втихомолку гуртуют. Того и гляди атамана посадят.
Чекусов вытащил из кармана солдатской фуфайки полустертый газетный листок и, хитро подмигнув, сунул Анисиму.
— Читай-ка вот…
Анисим развернул газету и, медленно шевеля губами, как все не очень грамотные люди, прочитал:
«С упразднением старой, отжившей власти, не отвечающей интересам трудящихся, Донской казачий военно-революционный комитет предписывает всем округам, станицам, волостям, хуторам и поселкам немедленно приступить к организации советов на местах, согласно нижеприведенной инструкции. В советы не могут быть избираемы и избирателями лица, не стоящие на защите трудового народа: попы, купцы, старые полицейские, жандармские чины и офицеры, не состоящие в рядах революционной армии…» [40]
— Понял? — оскалил щербатый рот Чекусов, когда Анисим опустил газетный лист. — Что скажешь, Егорыч?
Анисим встал с кровати, подняв на Чекусова ясные, блестящие глаза, сказал со вздохом:
— Я и сам тут измаялся, Паша. Каждый день нюхаю воздух и чую, — кипит все в гирлах. Солнышко-то тут не такое, как у нас. Так, кажись, и манит на море, так и припекает… Покоя нет.