Чекусов вскочил.
— Идем в Донком. Собирайся!
— Да вы хоть позавтракайте, — слабым голосом скачала пошедшая со двора Липа.
— Некогда, бабонька, некогда! — заторопился Чекусов и сорвал с вешалки шапку.
— Ну, ты хоть стаканчик чайку выпей, — остановил его Анисим.
Чекусов неохотно отложил шапку, сел за стол. Обжигаясь, схлебывая с блюдца чай, он беспокойно поглядывал в окно. Липа умоляюще смотрела на Анисима. Временами бледность заливала ее утомленное лицо, на висках выступали бисеринки пота. Приступы боли стали резче и чаще. Она готова была вскрикнуть, но, сделав усилие, закусила губы.
С самого утра она почувствовала: то пугающее и неизбежное, чего ожидала с часу на час, началось. Но из-за стыдливости перед чужим человеком ничего не сказала мужу. Анисим же ничего не замечал — он весь был занят предстоящими делами.
Накинув на плечи шинель, он вышел из комнаты вслед за Чекусовым. Липа была готова кинуться за ним, шатаясь, вышла в сени. Сдавленный стон вырвался из ее груди, но Анисим не услыхал его. Громко звякнула щеколда калитки, Липа, обессиленная болью, опустилась на пол.
На минуту ей стало легче. Она встала и пошатываясь, цепляясь руками за стены, пошла в комнату. Лихорадка била ее, из глаз катились слезы, губы шептали бессвязные слова молитвы.
Все, что происходило с ней, было так ново, страшно и незнакомо. Она не знала, что делать, хотела одного — чтобы никто не пришел, не увидел ее мук.