Много небывалого внесли большевики в жизнь хутора. Иван Землянухин впервые супряжно с казаком Полушкиным вспахал и посеял десятины две бывшей войсковой, ходившей в многолетней аренде, земли. Он совсем отбился от рыбаков, с утра и до ночи, как крот, рылся в земле. Панфил Шкоркин тоже получил землю и уже задумывался, как бы покрыть свою хату новым камышом. Ходил он по хутору так важно, так разумно разговаривал со всеми, что многим не верилось, что это тот самый, запуганный атаманами Панфил, который всю жизнь работал на прасольских тонях.
Заметно мужал как руководитель и Анисим Карнаухов. Председателем он был всего вторую неделю, но в общественных делах вел себя так, будто давно был знаком с ними. В решении их он был порывист, горяч, а временами излишне крут. В те дни запутанные хуторские дела решались на месте и так, как казалось это справедливым большинству бесправных прежде людей.
Многого еще не знали сами Анисим и Павел Чекусов, но крепко было посеяно ими в людях полезное, стирающее застарелую вражду.
Часто Анисим ломал голову над решением какого-нибудь трудного вопроса. За ответом приходилось обращаться к жизни. А жизнь ошеломляла новым разворотом событий, охватить и понять их становилось все труднее. Как никогда, в хуторе появилось много незнакомых людей. Они именовали себя то меньшевиками, то правыми и левыми эсерами, то анархистами. Вели они себя так, будто никто другой, а только они одни могли дать народу все блага. Их многословные, красивые речи, произносимые на сборах, раздражали Анисима, как бы окутывали мозг липкой плесенью.
— И чего этим языкатым надо? — жаловался в таких случаях Анисим Чекусову. — Кто их просил сюда? Всякий учит — делай по его, и все друг друга ругают. Путают они нас, будто мы без них не знаем, чего нам нужно.
Особенно раздражал Анисима один приезжий, юркий и тонкий, ходивший в щеголеватых сапогах и чистеньком, ладно обтягивающем узкое туловище, френче. Прилизанные волосы его блестели, как напомаженные, а глаза были быстрые, нагловатые. Приезжал он в хутор, как только назначался сход. Он откровенно ругал большевиков за разгон Учредительного собрания, за подписание Брестского мира.
Речи его встречались по-разному: то сочувственно спокойно, то враждебно.
Анисиму и Павлу Чекусову приходилось часто выравнивать настроение схода. Иногда нехватало слов, и тогда Анисим хватался за кобуру нагана. Сход ревел, оратор поспешно скрывался. Не улавливая до конца смысла речей бойкого оратора, Анисим чувствовал к нему все большую неприязнь. Приезжий всегда останавливался на квартире у Леденцовых.
«Прасольский прихвостень, по всему видать», — решил Анисим, с ненавистью вспоминая нападки приезжего на большевиков.
В один из холодных дней начала апреля был созван хуторской сход. Дул пронизывающий северо-западный ветер. Солнце то выглядывало из-за белых, как снеговые глыбы, облаков, то снова пряталось. По земле бежали тени, иногда на нежную зелень травы сыпалась частая колючая крупа и тут же таяла. Хуторяне кутались в пиджаки, глубже надвигали шапки, ежились.