Анисим и Чекусов, оглушенные необычной толчеей, не заметили, как очутились у здания съезда. В кулуарах уже толпились делегаты. Неподвижно стоял сизый махорочный дым. Было чадно и душно.
У перил лестницы, на подоконниках и прямо на полу у залоснившихся стен сидели люди в пиджаках, шинелях, полушубках, солдатских фуфайках.
В коридоре Анисим, встретил знакомых рыбаков и среди них Федора Прийму. Вислоусый добродушный украинец схватил Анисима, за плечо:
— Здорово, крутий! И не узнает. Кажись, лет пять не встречались, а взаправду тилько в прошлом году ты мержановских прасолов так налякал, що вони и досе тебя вспоминают.
— Плохим либо добрым? — прижмурился Анисим.
— Таким добрым, шо батьке твоему, мабуть, на том свити икается…
Анисим еще не забыл о колеблющейся позиции Приймы в мержановском мятеже, насмешливо спросил:
— А ты, дядя Федор, с каких выборов на съезд пожаловал? Помню, ты при Керенском в гражданском комитете стенки обтирал.
Прийма добродушно засмеялся.
— А чертяка его разбере. Був я и в гражданском комитете. А зараз зибрали мене в исполком. Мини шо? Куды люди, туды и я. Гарнише цей власти для мене и в свити нема. Рыбалю и зараз потрошку. Про Керенского и вспоминать не хочу, хай ему бис! Ох, и сука оказался цей Керенский.