Прийма подмигнул, громко расхохотался, блестя ровными желтоватыми, как кукурузные зерна, зубами. От плечистой фигуры мержановца веяло такой силой, весельем и здоровьем, что Анисим невольно вспомнил дни крутийского разгула, удалых разъездов по заповедным водам. Сыроватый запах моря, сетей исходил от Приймы, от его ладного, опоясанного красным кушаком ватника, от жирно смазанных дегтем высоких сапог.
Анисим, с восхищением глядя на мержановца, спросил:
— И теперь крутишь, дядя Федор?
— Да яке зараз крутийство? Сказывся, чи шо? — хохотал Прийма. — Охраны нема, ни якого начальства нема, хиба це дило? И рыба якась чудна стала: гуляе там, де зроду ее не было. Як не стало запретных тычек, так вона, бисов ни батька, разбрелась из гирлов, не знаешь, де ситки сыпать… — Прийма приглушил голос, лукаво щурясь, спросил: — Ты мне скажи, хлопче, долго ще так буде? Щоб не было охраны?
— Управимся с белыми, сами воды охранять будем, — сказал Анисим. — Другая сейчас забота. Дойдет черед и до вод.
— Мини и так ничого… — шепнул Прийма. — Мини нехай, шоб николы не було охрани, да тильки расчету ж нема зараз ловить рыбу. Гроши таки погани, шо за них ничого не купишь. Якись другие гроши треба. Надо казать новой власти, шоб установила нови гроши, шоб расчет був рыбалить.
Лицо Приймы стало озабоченным.
Как только Анисим очутился в зале, волнение его усилилось… Вид сотен таких же, как сам он, людей вызвал в нем знакомое ощущение уверенности и силы.
Расхаживая по кулуарам, он увидел вертлявого незнакомца — частого посетителя хутора. Окружив себя делегатами-рыбаками, он с жаром что-то доказывал. Голос его резко звенел, выделяясь из общего хора басовитых голосов. Анисим подошел к плотному кругу, подтянулся на носках, прислушался.
— Товарищи! — выкрикивал оратор. — Мы за действительную свободу! Вы, рыбаки-казаки, привыкшие пользоваться плодами трудов своих, вы сейчас брошены в горнило братоубийственной войны! Вас натравливают друг на друга. А мы, товарищи, против анархии, мы за единство!