Делегаты приветствовали руководителей съезда. Анисим все с большим напряжением смотрел на сцену, стараясь выделить из общей среды тех, кому кричали «ура».
Но вот на трибуну вышел плечистый человек в кожаной куртке; светлосиние, заметно потертые седлом шаровары вольным напуском ниспадали на голенища запыленных сапог. Скуластое, широкое лицо в окладистой коричнево-рыжей, с выцветшими на солнце прядями бороде было мужественным; чуб непокорно торчал над виском, узкие глаза смотрели из-под насупленных бровей то строго, то по-детски добродушно.
— Подтелков… Подтелков… — зашушукались в делегатских рядах.
Чекусов толкал Анисима в бок, восхищенно сверкая глазами, хрипел:
— Богатырь человек… Гляди-ка… Хо-хо!
— А це ж кто сыдыть… бачишь? — перегнулся к Анисиму с заднего ряда Федор Прийма. — Ей-бо, сдается на моего батьку, як вин молодым був… И уси таки, и очи орлячьи… Ты подывись… — толкал Прийма Анисима в спину.
— Про кого ты буровишь, дядя Федор? — недовольно оборачивался к мержановцу Анисим.
— Да вон, про того, шо пид знаменем… Хлопцы, ей-бо, на моего батьку скидается.
— Чудной ты. Это и есть товарищ Орджоникидзе. Он из Москвы от самого товарища Ленина приехал, — пояснил кто-то.
Анисим не сводил глаз с накрытого кумачом стола. Его внимание привлек теперь человек с высоким открытым лбом и черными, чуть обвисшими усами. Он сидел за столом, весело посматривая на Подтелкова.