— Ослабела я совсем, Мариша, — виновато и тихо проговорила Липа и села за другое весло.
Долгое время женщины гребли молча. Потом Маринка, как бы желая напомнить Липе о своем решении, сказала:
— Так и знай — приеду в Кагальник, поступлю в отряд. Решайся и ты, кума.
Но Липа ничего не ответила. Она не переставала думать о сгоревшей хате, о Егорке, об Анисиме. Будущее казалось ей беспросветным. Она попрежнему не знала, что делать и куда идти…
Утром, собирая сотню, Автономов недосчитался двух казаков и решил, что они в самовольной отлучке. Только вечером Сидельников, поглощенный поисками исчезнувшей жены и обеспокоенный отсутствием товарищей, пошел во двор Полушкиных. Замок, висевший на двери, удивил его. Он заглянул в окно и увидел своего товарища лежащим на постели.
«Перепились, сукины дети, самогону, — подумал Сидельников. — А хозяйка, видать, здорово приголубила их. Только зачем же замок? Аль побоялась, чтоб не сбежал миленок?»
Он постучал в окно, сначала тихо, потом изо всей силы, кулаком. Никто не откликнулся. Вахмистр даже не пошевелился на кровати.
Когда прибежали на зов Сидельникова другие казаки, сбили замок и вошли в хату, все стало понятным. Тяжелый, горький чад пахнул в лица. У самого порога, скрючившись, лежал на смерть угоревший казак, с восковым, выпачканным в саже лицом. Стены были черны от копоти.
Тела карателей были уже холодными. Их зарыли на другой день на хуторском кладбище.