В глубине донских гирл, в непролазной камышовой чаще, на узкой плоской грядине расположились отступившие ватажники. Дубы были укрыты в одном из самых глухих ериков. К тайной заводи, похожей на маленькую бухточку, вели через сухой камыш путаные тропы. Они расходились во все стороны, ко всем переправам и нижнедонским хуторам — Рогожкино, Обуховке, Посиделову, Государеву, Кагальнику и многим другим. Никто не знал этих троп так, как знали их Анисим, Яков Малахов и Павел Чекусов. Они могли ходить по ним с закрытыми глазами, в случае преследования завести противника в такое камышовое логово, откуда нелегко было выбраться. Помимо троп, от стойбища партизан тянулись еще узкие ерики и протоки к морю, к выходу в главное русло Дона. Ватажники рассыпались по перекресткам троп, засели у переправ.
Первая весенняя вода спала, и тропы просохли. Это делало партизан более подвижными и смелыми. Заставить их уйти из камышей мог только низовой шторм, по обыкновению затоплявший гирла водой с моря; но погода благоприятствовала, и партизаны решили держаться до последней минуты. Слухи о том, что красные войска укрепляются по линии Батайск — Азов, вселили в рыбаков бодрость и надежду на скорое возвращение в хутор.
Для Анисима и его товарищей наступили дни отчаянных вылазок, сидения в дозорах, неутомимого рыскания по камышовым зарослям. Среди непробудной тишины дня или в глухой ночной час по камышам вдруг разносился грохот пальбы. Смерть подстерегала немцев на каждой тропе, у каждого пустынного брода.
Павел Чекусов, сидя где-либо в промоине, в кустах прошлогодней куги, деловито нажимал спуск своего ободранного «Максима», выпуская часть ленты, почти в упор расстреливал немецких, углубившихся в займища, солдат. В эту же самую минуту остальные ватажники, под командой Анисима, бежали наперерез отступающим и, засев где-нибудь у самой дороги, встречали их меткими выстрелами.
На третью ночь, когда Анисим отсиживался с товарищами у переправы через ерик, из камыша вынырнули две тени.
Анисим сердито окликнул:
— Стой! Кто таков? Стрелять буду!
— Свои, братцы, свои! — послышался знакомый голос.
Анисим, Яков Малахов и Панфил Шкоркин, держа наготове винтовки, подошли к странным гостям. Вытянувшись во весь свой огромный рост, стоял Пантелей Кобец и рядом с ним — белобородый и прямой, как столб, Иван Землянухин. Партизаны с удивлением разглядывали их, радостно здороваясь. Ощупывая товарищей своими длинными руками, прерывисто дыша, Пантелей приговаривал:
— Яков Иванович! Анисим! Шкорка! Браты родные! Живы-здоровы?