— А мои как, живы-здоровы? Не показнили их дроздовцы? Говори скорей! — торопили посланцев партизаны.
— Сейчас все скажу, братцы! — проговорил Пантелей. — Затем и послало нас общество, чтоб сказать всю правду.
Пантелей снял шапку и несвойственным ему слезным, плачущим голосом выкрикнул:
— Погибнем мы все гуртом, ежели не повернемся куда следует, Анисим Егорыч. Могу оказать теперь про твою беду! Каратели спалили твою хату. Спалили до корня. Одна труба горчит из пепла.
Над ватагой прокатился ропот. Анисим почувствовал, как тело его холодеет, точно погружается в ледяную воду, и холод этот доходит до корней волос и как бы шевелит их.
Словно сквозь дрему, слышался голос Пантелея:
— …Мать с сеструхой и дитем убегли из хутора, куда — неведомо… Олимпиаду Семеновну забрал Максим Сидельников. Он пришел с немцами…
По всегдашней привычке скрывать от товарищей свою слабость, Анисим при этом новом известии только сильнее сжал деревенеющими пальцами влажный ствол винтовки.
— А про моих ничего не скажешь? — тихо, будто издалека опросил Малахов.
— И про тебя скажу, Яков Иванович, — таким же глухим голосом сказал Пантелей. — Про всех буду казать. И твою хату собираются спалить, и Андрея Полушкина, и Панфила…